Лето Господне

Белая стая забирает выше, делает круги шире... вертится турманок. Это – чистяки Горкина, его “слабость”. Где-то он их меняет, прикупает и в свободное время любит возиться на чердаке, где голубятня. Часто зовет меня, – как праздник! У него есть “монашек”, “галочка”, “шилохвостый”, “козырные”, “дутики”, “путы-ноги”, “турманок”, “паленый”, “бронзовые”, “трубачи”, – всего и не упомнишь, но он хорошо всех знает. Сегодня радостный день, и он выпускает голубков – “по воле”. Мы глядим, или, пожалуй, слышим, как “галочка-то забирает”, как “турманок винтится”. От стаи – белый, снежистый блеск, когда она начинает “накрываться” или “идти вертушкой”. Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину – “галочку подопри, а то накроют!” Горкин кричит пронзительно, прыгает по крыше, как по земле. Отец удерживает – старик, сорвешься!”. Я вижу и Василь-Василича на крыше, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросил распрягать лошадь в ползет по пожарной лестнице. Кричат – “с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют “галочку”!” – “И с Якиманки выпущены, Оконишников сам взялся, держись, Горкин!” Горкин едва уж машет. Василь-Василич хватает у него гонялку и так наяривает, что стая опять взмывает, забирает над “галочкой”, турманок валится на нее, “головку ей крутит лихо”, и “галочка” опять в стае – “освоилась”. Мясникова стая пролетает на стороне – “утерлась”!

Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полет. Горкин, я вижу, крестится: рад, что прибилась “галочка”. Все чистяки на крыше, сидят рядком. Горкин цапается за гребешки, сползает задом.– Дурак старый... голову потерял, убьешься! – кричит отец.– ...“Га…лочкаааа”... – слышится мне невнятно. – ...нет другой... турманишка... себя не помнит... сменяю подлеца!..Лужи и слуховые окна пускают зайчиков: кажется, что и солнце играет с нами, веселое, как на Пасху. Такая и Пасха будет!Пахнет рыбными пирогами с луком. Кулебяка с вязигой – называется “благовещенская”, на четыре угла: с грибами, с семгой, с налимьей печенкой и с судачьей икрой, под рисом, – положена к обеду, а пока – первые пироги. Звенят вперебойку канарейки, нащелкивает скворец, но соловьи что-то не распеваются, – может быть, перекормлены? И “Усатов” не хочет петь: “стыдится, пока не обвисится”. Юркий и востроносый Солодовкин, похожий на синичку, – так говорит отец, – пьет чай вприкуску, с миндальным молоком и пирогами, и все говорит о соловьях. У него их за сотню, по всем трактирам первой руки висят “на прослух” гостям и могут на всякое коленце. Наезжают из Санкт-Петербурга даже, всякие – и поставленные, и графы, и... Зовут в Санкт-Петербург к министрам, да туда надобно в сюртуке-параде...

А, не стоит!– Желают господа слушать настоящего соловья, есть и с пятнадцатью коленцами... найдем и “глухариную уркотню”, пожалуйте в Москву, к Солодовкину! А в Питере я всех охотников знаю – плень-плень да трень-трень, да фитьюканье, а россыпи тонкой или там перещелка и не проси. Четыре медали за моих да аттестаты. А у Бакастова в Таганке висит мой полноголосый, протодьяконом его кличут... так – скажешь – с ворону будет, а ме-ленький, чисто кенарь. Охота моя, а барышей нет. А “Усатов”, как Спасские часы, без пробоя. Вешайте со скворцами – не развратится. Сурьезный соловей сразу нипочем не распоется, знайте это за правило, как равно хорошая собака.Отец говорит ему, что жавороночек-то... запел! Солодовкин делает в себя, глухо, – ага! – но нисколько не удивляется и крепко прикусывает сахар. Отец вынимает за проспор, подвигает к Солодовкину беленькую бумажку, но тот, не глядя, отодвигает: “товар по цене, цена – по слову”. До Николы бы не запел, деньги назад бы отдал, а жавороночка на волю выпустил, как из училища выгоняют, – только бы и всего. Потом показывает на дудочках, как поет самонастоящий жаворонок. И вот, мы слышим – звонко журчит из кабинета, будто звенят по стеклышкам. Все сидят очень тихо. Солодовкин слушает на руке, глаза у него закрыты. Канарейки мешают только...Вечер золотистый, тихий. Небо до того чистое, зеленовато-голубое, – самое Богородичкино небо.

Отец с Горкиным и Василь-Василичем объезжали Москва-реку: порядок, везде – на месте. Мы только что вернулись из-под Новинского, где большой птичий рынок, купили белочку в колесе и чучелок. Вечернее солнце золотом заливает залу, и канарейки в столовой льются на все лады. Но соловьи что-то не распелись. Светлое Благовещенье отходит. Скоро и ужинать. Отец отдыхает в кабинете, я слоняюсь у белочки, кормлю орешками. В форточку у ворот слышно, как кто-то влетает вскачь. Кричат, бегут... Кричит Горкин, как дребезжит: “робят подымай-буди!” – “Топорики забирай!” – кричат голоса в рабочей. – “Срезало все, как ось!” В зал вбегает на цыпочках Василь-Василич, в красной рубахе без пояска, шипит: “не спят папашенъка?” Выбегает отец, в халате, взъерошенный, глаза навыкат, кричит небывалым голосом – “Черти!.. седлать Кавказку! всех забирай, что есть... сейчас выйду!..” Василь-Василич грохает с лестницы. На дворе крик стоит. Отец кричит в форточку из кабинета – “эй, запрягать полки, грузить еще якорей, канатов!” Из кабинета выскакивает испуганный, весь в грязи, водолив Аксен, только что прискакавший, бежит вместо коридора в залу, а за ним комья глины; – “Куда тебя понесло, черта?!” – кричит выбегающий отец, хватает Аксена за ворот, и оба бегут по лестнице. На отце высокие сапоги, кургузка, круглая шапочка, револьвер и плетка.

Из верхних сеней я вижу, как бежит Горкин, на бегу надевая полушубок, стоят толпою рабочие, многие босиком; поужинали только, спать собирались лечь. Отец верхом, на взбрыкивающей под ним Кавказке, отдает приказания; одни – под Симонов, с Горкиным, другие – под Краснохолмский, с Васильем-Косым, третьи, самые крепыши и побойчей, пока с Денисом, под Крымский мост, а позже и он подъедет, забросные якоря метать – подтягивать. И отец проскакал за ворота.Я понимаю, что далеко где-то срезало наши барки, и теперь-то они плывут. Водолив с Ильинского проскакал пять часов, – такой-то везде разлив, чуть было не утоп под Сетунькой! – а срезало еще в обедни, и где теперь барки – неизвестно. Полный ледоход от верху, катится вода – за час по четверти. Орут – “эй, топорики-ломики забирай, айда!”. Нагружают полки канатами и якорями, – и никого уже на дворе, как вымерло. Отец поскакал на Кунцево через Воробьевы Горы. Денис, уводя партию, окрикнул: “эй, по две пары чтобы рукавиц... сожгет!”Темно, но огня не зажигают. Все сбились в детскую, все в тревоге. Сидят и шепчутся. Слышу – жавороночек опять поет, иду на цыпочках к кабинету и слушаю. Думаю о большой реке, где теперь отец, о Горкине, – под Симоновом где-то...Едва светает, и меня пробуждают голоса. Веселые голоса, в передней! Я вспоминаю вчерашнее, выбегаю в одной рубашке.

Отец, бледный, покрытый грязью до самых плеч, и Горкин, тоже весь грязный и зазябший, пьют чай в передней. Василь-Василич приткнулся к стене, ни на кого не похож, пьет из стакана стоя. Голова у него обвязана. У отца на руке повязка – ожгло канатом. Валит из самовара пар, валит и изо ртов, клубами: хлопают кипяток. Отец макает бараночку, Горкин потягивает с блюдца, почмокивает сладко.– Ты чего, чиж, не спишь? – хватает меня отец и вскидывает на мокрые колени, на холодные сапоги в грязи. – Поймали барочки! Денис-молодчик на все якорьки накинул и развернул... знаешь Дениса-разбойника, солдата? И Горка наш, старина, и Василь-Косой... все! Кланяйся им, да ниже!.. Порадовали, чер... молодчики! Сколько, скажешь, давать ребятам, а? И тормошит-тормошит меня.– А про себя ни словечка... как овечка... – смеется Горкин. – Денис уж сказывал: “кричит – не поймаете, лешие, всем по шеям накостыляю!” Как уж тут не поймать... Ночь, хорошо, ясная была, месячная.– Черта за рога вытащим, только бы поддержало было! – посмеивается Василь-Василич. – Не ко времени разговины, да тут уж... без закону. Ведра четыре робятам надо бы... Пя-ать?!. Ну, Господь сам видал чего было.Отец дает мне из своего стакана, Горкин сует бараночку. Уже совсем светло, и чижик постукивает в клетке, сейчас заведет про паголенки. Горкин спит на руке, похрапывает. Отец берет его за плечи и укладывает в столовой на диване.