Лето Господне

Тут же стоят кадушки, свежие-белые, из липки. Овсяная солома пареная, душистая, укладывается на дно кадушки, на нее – чтобы бочками не касались – кладутся золотистые антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки... – и заливается теплой водой на солоде.На “яблоках” все домашние: даже и отец радуется с нами, и матушка, на креслах... – ей запрещают нагибаться: она ходит тихо и тяжело, “вынашивает”, и ее все остерегают, даже Маша: “вам, барыня, нельзя, я вам достану яблочко”. Кругом кресел, все мы ее обсели: и Сонечка, и Маня, и брат Коля, и старая кривая Васса, которая живет в темненькой и не отличит яблока от соломы, и Горкин с Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикивает, как будто испугалась: “да барыня... ка-кое!..” Сонечка дает ей большое яблоко и говорит: “А ну, откуси, Маша... очень ты хорошо, послушаем”. Маша на яблоко смеется, закусывает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, как миндаль, и так это хорошо выходит – хру-хру... хру-хру, чмокается во рту, и видно, как сок по губам сочится. И все начинаем хрупать, но Маша хрупает лучше всех. Я сую ей украдкой яблоко, самое-самое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку и щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так мне нравится на нее смотреть, что я сую ей украдкой другое яблоко.

А на всех нас, на яблоки, на солому, на этот “сад”, вытянув головку, засматривает из клетки затихший чего-то соловей, – может быть, хочет яблочка. И на всю эту радость нашу взирает за голубой лампадкой старинная икона Владычицы Казанской едва различимым Ликом.Плотники поднимают отяжелевшие кадушки, выносят бережно. Убирают солому, подметают. Многие дни будут ходить по дому яблочные духи. И с какой же радостью я найду закатившееся под шкаф, ставшее духовитее и слаже антоновское “счастье”!..Вот и Покров пришел, праздник Владычицы Пречистой, – во всю землю Ее Покров. И теперь ничего не страшно. Все у нас запасено, зима идет, а мы ухитимся потеплей, а над нами Владычица, – там, высоко, за звездами.Я просыпаюсь рано, – какой-то шум?.. Будто загромыхали ванной? Маша просовывает в дверь голову, неубранную, в косах. Подбегает к моей постельке, тычется головой в подушку, кусает меня за щечку и говорит, в улыбке:– Ду-сик... глазастенький, разунь глазки... маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала, а вот и Катюша-нам!..Щекочет у моего носа кончиком косы, и весело так смеется, и все называет – “ду-сик”. Отмахивает розовую занавеску, – и вот солнце! Праздничное, Покров.В столовой накрыто парадно к чаю. Отец – парадный, надушенный, разламывает горячий калач над чаем, намазывает икрой, весело смотрит на меня.– Маленькая Катюша...

– говорит он особенно, прищурясь, и показывает головой на спальню. – Теперь, мальчонка, у нас пяток! Рад сестренке?..Я бросаюсь к нему, охватываю его руками и слышу, как пахнет икрой чудесно, и калачом, и самоварным паром, и бульканьем, и любимыми, милыми духами, – флердоранжем.– Вот тебе от Катюши нашей... розовая обновочка!.. И только теперь я вижу – новые розовые чашки, розовый чайник с золотым носиком, розовую полоскательную чашку, розовую, в цветочках, сахарницу... – и все в цветочках, в бело-зеленых флердоранжах! Все такое чудеснорозово, “катюшино”... совсем другое, что было раньше. Чашеки не простые, – совсем другие: уже и уже кверху, “чтобы не расплескалось”, – весело говорит папашенька: “так и зови – “катюшки”.И вдруг, слышу, за дверью спальни, – такое незнакомое, смешное... – “уа-а... у-а-а......”.– Новый-то соловей... а? Не покупной соловей, а свой! – весело говорит отец. – А самое главное... мамашенька здорова. Будешь молиться – Катюшеньку прибавляй, сестренку.И намазывает мне икрой калачик.Большое солнце, распелись канарейки, и в этом трескучем ливне я различаю новую теперь, нашу, песенку – “у-а-а... у-а-а-а...”. Какой у нас свет, какая у нас радость!.. Под самый Покров Владычицы.Разъехались плотники по домам, в деревню, зиму перебывать. И у них запасено на зиму. Ухитятся потепле, избы закутают соломой, – и над ними Покров Ее, и теперь ничего не страшно.

И Василь-Василич отмаялся, укатил в деревню, на недельку: нельзя, Покров. Горя с народом принял: каждого тоже рассчитать, все гривеннички помнить, что забрали за полгода работы, никого чтобы не обидеть, не утеснить: ни отец этого не любит, ни Горкин. Намаялся-таки, сердешный, целую неделю с утра до ночи сидел в мастерской за столиком, ерошил свои вихры, постреливал косым глазом и бранился: “а, такие... спутали вы меня!..” Народу до двухсот душ, а у него только каракульки на книжке, кружочки, елочки, хвостики... – как уж разбирается – не понять. Всем вот давал вперед, а теперь и сам тот не разберет! Горкин морщится, Василь-Василич все – тот да тот. Ну, теперь всем развяза: пришел Покров.И земле ухититься тоже надо: мороз ударит. Благослови ее. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть. Покров и над нею будет.А у Горкина новая шуба будет: “земной покров”. Отец подарил ему старую свою, хорьковую, а себе заведет новинку, “катюшкину”. Скорняк уже перебрал, подпустил парочку хоря, и теперь заправская будет шуба, – прямо купец с Рядов. И мне тоже “земной покров”: перетряхнули мой армячок бараний, подправили зайчиком в рукава, – катай с горки с утра до вечера, морозу не добраться. И – очень порадовался Горкин: с канителью развяза наступила. Дениса не узнаешь: таким-то щеголем ходит, в запашной шубе, совсем молодчик, – вчера показывал.

Сватанье-огрызанье кончилось: сосватались, слава Богу, с Машей, свадьба на Красной Горке, нельзя раньше, – приданое готовить надо, и по дому много дела, теперь Катюшка, а мамашенька привыкла к Маше, просила побыть до Пасхи.– Дениса старшим приказчиком берет папашенька, Василичу правая рука. Вот и Маша покроется... как хорошо-то, косатик, а?..Да, хорошо... Покров. Там, высоко, за звездами. Видно в ночном окне, как мерцают они сияньем, за голыми прутьями тополей. Всегда такие. Горкин говорит, что такие и будут, во все века. И ничего не страшно.Я смотрю на лампадку, за лампадку... в окно, на звезды, за звездами. Если бы все увидеть, как кто-то видел, в старинном граде!.. Стараюсь вспомнить, как Горкин учил меня вытвердить молитву, новую. Покрову... длинную, трудную молитву. Нет, не помню... только короткое словечко помню – “О, великое заступление печальным... еси...”.

Именины

Отец ходит с Горкиным по садику и разговаривает про яблоньки. Редко, когда он говорит не про “дела”, а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да “надо вот поехать”, да “не мешайся ты тут со своими пустяками”. И редко увидишь его дома. А тут, будто на гуляньи или когда ездил на богомолье с нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина по спинке и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин тоже рад, что отец душеньку отводит, яблочками занялся, и тоже хвалит антоновку: и червь не тронул, и цвет морозом не побило, а вон белый налив засох, от старости, пожалуй.– Коль подсаживать, так уж онтоновку, Сергей Иваныч... – поокивает он ласково, – пяток бы еще корней, и яблока покупать не будем для моченья.Я вспоминаю, что скоро радостное придет, “покров” какой-то, и будем мочить антоновку. “Покров”... – важный какой-то день, когда кончатся все “дела”, землю снежком покроет, и – “крышка тогда, шабаш... отмаялся, в деревню гулять поеду”, – говорил недавно Василь-Василич.И все только и говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, почему – “развяза”. Говорит – “а вот, все дела развяжутся, вот и “покров”. И скорняк говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех на зиму покрою, тогда стану к вам приходить посидеть вечерок, почитать с Панкратычем про священное”.

А еще отец говорил недавно:– Хочу вот в Зоологическом саду публику удивить, чего никогда не видано... “ледяной дом” запустим с бенгальскими огнями... вот, после “покрова”, уж на досуге обдумаем.Что за “ледяной дом”? И Горкин про дом не знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька... чего уж надумает – не знаю”. И я жду с нетерпением, когда же придет “покров”. Сколько же дней осталось?..– А ты вот так считай – и ждать тебе будет веселей, а по дням скушно будет отсчитывать... – объясняет Горкин. – Так вот прикидывай... На той неделе, значит, огурчики посолим, на Иван-Постного, в самый канун посолим... а там и Воздвиженье, Крест Животворящий выносят... – капустку будем рубить, либо чуток попозже... а за ней, тут же на-скорях, и онтоновку мочить, под самый под “покров”. До “покрова” три радости те будет. А там и зубы на полку, зима... будем с тобой снег сгребать, лопаточку тебе вытешу, мой Михайлов День подойдет, уж у нас с тобой свои посиделки будут. Будем про святых мучеников вычитывать, запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у нас запасено будет, ухитимся потепле, а над нами Владычица, Покровом своим укроет... под Ее Покровом и живем. И скажет Господу: “Господи, вот и зима пришла, все нароботались, напаслись... благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой над ними будет”. Вот тебе и – Покров.Так вот что это – Покров!