Лето Господне

И в парадном обеде, и в том, как владыка глаз не мог отвести от кренделя, живого! – так все и говорили, что крендель в живом румянце, будто он радуется и дышит и в особенно ласковом обхождении отца с гостями. Такого парадного обеда еще никто не помнил: сколько гостей наехало! Приехали самые почетные, которые редко навещали: Соповы, богачи Чижовы-староверы, Варенцовы, Савиновы, Кандырины... и еще, какие всегда бывали: Коробовы, Болховитиновы, Квасниковы, Каптелины-свещники, Крестовниковы-мыльники, Федоровы-бронзовщики – Пушкину ногу отливали на памятник... и много-много. И обед был не хуже парадного ужина, – называли тогда “вечерний стол”.Уж на что владыка великий постник, – в посты лишь соленые огурцы, грузди да горошек только сухой вкушает, а и он “зачревоугодничал”, – так и пошутил сам.

На постное отделение стола, покоем, – “П” – во всю залу раздвинули столы официанты, – подавали восемь отменных перемен: бульон на живом ерше, со стерляжьими расстегаями, стерлядь паровую – “владычную”, крокеточки рыбные с икрой зернистой, уху налимью, три кулебяки “на четыре угла”, – и со свежими белыми грибами, и с вязигой в икре судачьей, – и из лососи “тельное”, и волован-огратэ, с рисовым соусом и с икорным впеком; и заливное из осетрины, и воздушные котлетки из белужины высшего отбора, с подливкой из грибков с каперсами-оливками, под лимончиком; и паровые сиги с гарниром из рачьих шеек; и ореховый торт, и миндальный крем, облитый духовитым ромом, и ананасный ма-се-дуван какой-то, в вишнях и золотистых персиках. Владыка дважды крема принять изволил, а в ананасный маседуван благословил и мадерцы влить.И скоромникам тоже богато подавали. Кулебяки, крокеточки, пирожки; два горячих – суп с потрохом гусиным и рассольник; рябчики заливные, отборная ветчина “Арсентьича”. Сундучного ряда, слава на всю Москву, в зеленом ростовском горошке-молочке; жареный гусь под яблоками, с шинкованной капустой красной, с румяным пустотелым картофельцем – “пушкинским”, курячьи, “пожарские” котлеты на косточках в ажуре; ананасная, “курьевская”, каша, в сливочных пеночках и орехово-фруктовой сдобе, пломбир в шампанском.

Просили скоромники и рыбного повкусней, а протодьякон, приметили, воскрылием укрывшись, и пожарских котлеток съел, и два куска кулебяки ливерной.Перед маседуваном, вызвали певчих, которые пировали в детской, “на заднем столе с музыкантами”. А уж они сомлели: баса Ломшакова сам Фирсанов поддерживал под плечи. И сомлели, а себя помнили, – доказали. О. протодьякон разгорелся превыше меры, но так показал себя, что в передней шуба упала с вешалки, а владыка ушки себе прикрыть изволил. Такое многолетие ему протодьякон возгласил, – никто и не помнил такого духотрясения. Как довел до... “...мно-гая лет-та-а-а-а...” – приостановился, выкатил кровью налитые глаза, страшные-страшные... хлебнул воздуху, словно ковшом черпнул, выпятил грудь, горой-животом надулся... – все так и замерли, будто и страх, и радость, что-то вот-вот случится... а официант старичок ложечки уронил с подноса. И так-то ахнул... так во все легкие-нелегкие запустил... – грохот, и звон и дребезг. Все глядели потом стекло в окошке, напротив как раз протодьяконова духа, – лопнуло, говорят, от воздушного сотрясения, “от утробы”. И опять многолетие возгласил – “дому сему” и “домовладыке, его тезоименитство ныне зде празднуем”... со чады и домочадцы... – чуть ли еще не оглушительнее; говорили – “и ка-ак у него не лопнет..?!” – вскрикнула тетя Люба, шикнули на нее.

Я видел, как дрожали хрусталики на канделябрах, как фужерчики на столе тряслись и звякали друг о дружку... – и все потонуло-рухнуло в бешеном взрыве певчих. Сказывали, что на Калужском рынке, дворов за двадцать от нас, слышали у басейной башни, как катилось последнее – “лет-та-а-а-а...” – протодьякона. Что говорить, слава на всю Москву, и до Петербурга даже: не раз оптовики с Калашниковской и богатеи с Апраксина рынка вызывали депешами – “возгласить”. Кончил – и отвалился на пододвинутое Фирсановым большое кресло, – отдыхивал, отпиваясь “редлиховской” с ледком.И так, после этой бури, упокоительно-ласково прошелестело слабенькое-владычнее – “мир ти”. И радовались все, зная, как сманивал “казанскую нашу славу” Город, сулил золотые горы: не покинул отец протодьякон Примагентов широкого, теплого Замоскворечья.Пятый час шел, когда владыку, после чаю с лимончиком, проводили до кареты, и пять лучших кондитерских пирогов вставили под сиденье – «для челяди дома владычного». Благословил он всех нас – мы с отцом подсаживали его под локоток, – слабо так улыбнулся и глазки завел – откинулся: так устал. А потом уложили о. протодьякона в кабинете на диване, – подремать до вечернего приезда, до азартного боя-“трынки”, которая зовется “подкаретной”.Гости все наезжают, наезжают. Пироги-куличи несут и несут все гуще.

Клавнюша все у ворот считает; там и закусывал, как бы не пропустить, а просчитался. Сестры насчитали девяносто три пирога, восемнадцать больших куличей и одиннадцать полуторарублевых кренделей, а у него больше десятка не хватало: когда владыку встречал-вопил, тут, пожалуй, и просчитался.Стемнело. И дождь, говорят, пошел. Приехал лесник Бутин, и говорит отцу:– Ну, как, именинник дорогой, угодил ли пирожком, заказанным особливо?А отец и не знает, какой пирожок от Бутина. Помялся Бутин: настаивать неловко, будто вот говоришь: “как же вы пирожка-то моего не уважили?” Отец сейчас же велел дознать, какой от Бутина принесли пирог. Все пироги переглядели, все картонки, – нашли: в самом высоком пироге, в самом по виду вкусном и дорогом, от Абрикосова С-ья, “по личному-особому заказу”, нашли в марципанных фруктах торговую карточку – “Склад лесных матерьялов Бутина, что на Москва-реке...” Его оказался пирог-то знаменитый! А сестры спорят: “это Энтальцев-барин презентовал!” На чистую воду все и вывели: Клавнюша сам все видал, а не сказал: боялся на всем народе мошенником осрамить барина Энтальцева: греха-искушения страшился. Хватились Энтальцева, а он уж в каретнике упокояется.К ночи гостей полон дом набился. Приехали самые важнецкие.

И пироги, самые дорогие, и огромные коробки отборных шоколадных конфет – детям, парадное все такое, и все оставляется в передней, будто стыдятся сами преподнести. Уж Фирсанов с официантами с ног посбились, а впереди парадный ужин еще, и закуски на “горке” все надо освежить, и требуют прохладительных напитков. То и дело попукивают пробки, – играет “ланинская” вовсю. Прибыли, наконец, и “живоглоты”: Кашин-крестный и дядя Егор, с нашего же двора: огромные, тяжелые, черные, как цыганы; и зубы у них большие, желтые; и самондравные они, не дай Бог. Это Василь-Василич их так прозвал – “живоглоты”. Спрашиваю его: “а это чего, живоглоты... глотают живых пескариков?”А Горкин на меня за это погрозился. А я потому так спросил, что Денис принес как-то с Москва-реки живой рыбки, Гришка поймал из воды пескарика и проглотил живого, а Денис и сказал ему; “ишь ты, живоглот!”. А они потому такие, что какими-то вексельками людей душат, и все грозятся отцу, что должен им какие-то большие деньги платить.Сейчас же протодьякона разбудили, на седьмом сне, – швыряться в “трынку”. Дядя Егор поглядел на крендель, зачвокал зубом, с досады словно, и говорит:– "Благому”!.. вот, дурачье!.. Лучше бы выпекли – “пло-хо-му!”.А отец и говорит, грустно так:– Почему же – “плохому”? разве уж такой плохой?А дядя Егор, сердито так, на крендель:– Народишко балуешь-портишь, потому!

Отец только отмахнулся: не любит ссор и дрязг, а тут именины, гости. Был тут, у кренделя, протодьякон, слышал. Часто так задышал и затребовал парочку “редлиховских-кубастеньких”, для освежения. Выпил из горлышка прямо, духом, и, будто из живота, рыкнул:– А за сие ответишь ты мне, Егор Васильев... полностью ответишь! Сам преосвященный хвалу воздал хозяину благому, а ты... И будет с тобой у меня расправа строгая.И пошла у них такая лихая “трынка” – все ахнули. И крик в кабинете был, и кулаками стучали, и весь-то кабинет рваными картами закидали, и полон угол нашвырял “кубастеньких” протодьякон, без перерыву освежился. И “освежевал”, – так и возопил в радости, – обоих “живоглотов”. Еще задолго до ужина прошвыряли они ему тысяч пять, а когда еще богачи подсели, – всех догола раздел, ободрал еще тысяч на семь. Никто такого и не помнил. Бил картой и приговаривал, будто вколачивал:– А кре-ндель-миндал... ви-дал?..Суд-расправу и учинил. Не он учинил, – так все и говорил, – а... “кре-ндель, на правде и чистоте заквашенный”. А учинив расправу, размахнулся: сотнягу молодцам отсчитал, во славу Божию.Ужин был невиданно парадный.Было – “как у графа Шереметьева”, расстаралсяФирсанов наш.