Лето Господне

Спрашивает, чего Горкину подарю. Я не знаю... А он чайную чашку ему купил; золотцем выписано на ней красиво – “В День Ангела”. Я-то что подарю?!Стряпуха варит похлебку нищим. Их уже набралось к воротам, топчутся на снежку. Трифоныч отпирает лавку, глядит по улице, не едет ли Панкратыч: хочет первым его поздравить. Шепчет мне: “уж преподнесу ландринчику и мармаладцу, любит с чайком Панкратыч”. А я-то что же?.. Должен сейчас подъехать, ранняя-то уж отошла, совсем светло. Спрашиваю у Гришки, что он подарит. Говорит – “сапожки ему начистил, как жар горят”. Отец шубу подарил... бога-тая шуба, говорят, хорь какой! к обедне надел-поехал – не узнать нашего Панкратыча: прямо купец московский.Вон уж и банщики несут крендель, трое, “заказной”, в месяц ему не съесть. Ну, все-то все... придумали-изготовили, а я-то как же?.. Господи, дай придумать, наставь в доброе разумение!.. Я смотрю на небо... – а вдруг придумаю?!. А Антипушка... он-то что?.. Антипушка тоже чашку, семь гривен дал. Думаю и молюсь, – не знаю. Все мог придумать, а вот – не знаю... Может быть, это он мешает? “Священная История” – вся ободрана, такое дарить нельзя. И Марьюшка тоже приготовила, испекла большую кулебяку и пирог с изюмом. Я бегу в дом.Отец считает на счетах в кабинете. Говорит – не мешай, сам придумай. Ничего не придумаешь, как на грех. Старенькую копилку разве?.. или – троицкий сундучок отдать?..

Да он без ключика, и Горкин его знает, это не подарок: подарок всегда – незнанный. Отец говорит:– Хо-рош, гусь... нечего сказать. Он всегда за тебя горой, а ты и к именинам не озаботился... хо-рош.Мне стыдно, даже страшно: такой день, порадовать надо Ангела... Михаил-Архангел – всем Ангелам Ангел, – Горкин вчера сказал. Все станут подносить, а Он посмотрит, я-то чего несу?.. Господи-Господи, сейчас подъедет... Я забираюсь на диван, так сердце и разрывается. Отец говорит:– Зима на дворе, а у нас дождик. Эка, морду-то наревел!..Двигает креслом и отпирает ящик.– Так и не надумаешь ничего?.. – и вынимает из ящика новый кошелек. – Хотел сам ему подарить, старый у него плох, от дедушки еще... Ну, ладно... давай, вместе подарим: ты – кошелек, а я – в кошелек!Он кладет в кошелек серебреца, новенькие монетки, раскладывает за “щечки”, а в середку белую бумажку, “четвертную”, написано на ней – “25 рублей серебром”, – и... “золотой”!– Радовать – так радовать, а?!Средний кармашек – из алого сафьяна. У меня занимает дух.– Скажешь ему: “а золотенький орелик... от меня с папашенькой, нераздельно... так тебя вместе любим”. Скажешь?..У меня перехватывает в горле, не помню себя от счастья.Кричат от ворот – “е-едет...”.Едет-катит в лубяных саночках, по первопутке...

– взрывает Чаленький рыхлый снег, весь передок заляпан, влипают комья, – едет, снежком запорошило, серебряная бородка светится, разрумянившееся лицо сияет. Шапка торчком, барашковая; шуба богатая, важнецкая; отвороты пушистые, хорьковые, настоящего темного хоря, не вжелть, – прямо, купец московский. Нищие голосят в воротах:– С Ангелом, кормилец... Михал Панкратыч... во здравие... сродственникам... царство небесное... свет ты наш!..Трифоныч, всегда первый, у самого подъезда, поздравляет целуется, преподносит жестяные коробочки, как и нам всегда – всегда перехватит на дворе. Все идут за дорогим именинником в жарко натопленную мастерскую. Василь-Василич снимает с него шубу и раскладывает на широкой лавке, хорями вверх. Все подходят, любуются, поглаживают: “ну, и хо-орь... живой хорь, под чернобурку!..” Скорняк преподносит «золотой лист», – сам купил в синодальной лавке, – “Слово Иоанна Златоуста”. Горкин целуется со скорняком, лобызает священный лист, говорит трогательно: “радости-то мне колико, родненькии мои... голубчики!.. – совсем расстроился, плачет даже. Скорняк по-церковному-дьяконски читает “золотой лист”:“Счастлив тот дом, где пребывает мир...где брат любит брата, родители пекутся одетях, дети почитают родителей! Там бла-годать Господня...”Все слушают молитвенно, как в церкви. Я знаю эти священные слова: с Горкиным мы читали. Отец обнимает и целует именинника.

Я тоже обнимаю, подаю новый кошелек, и почему-то мне стыдно. Горкин всплескивает руками и говорить не может, дрожит у него лицо. Все только:– Да Господи-батюшка... за что мне такое, Господи-батюшка!..Все говорят:– Как так за что!.. хороший ты, Михал Панкратыч... вот за что!Банные молодцы подносят крендель, вытирают усы и крепко целуются. Горкин – то их целует, то меня, в маковку. Говорят, – монашки из Зачатиевского монастыря одеяло привезли.Две монахини входят чинно, будто это служение, крестятся на открытую каморку, в которой теплятся все лампадки. Уважительно кланяются имениннику, подают, вынув из скатерти, стеганое голубое одеяло, пухлое, никаким морозом не прошибет, и говорят распевно:– Дорогому радетелю нашему... матушка настоятельница благословила.Все говорят:– Вот какая ему слава, Михал Панкратычу... во всю Москву!..Монахинь уважительно усаживают за стол. Василь-Василич подносит синюю чашку в золотце. На столике у стенки уже четыре чашки и кулич с пирогом. Скорняк привешивает на стенку “золотой лист”. Заглядывают в каморку, дивятся на образа – “какое Божие Милосердие-то бога-тое...

старинное!”“Собор Архистратига Михаила и прочих Сил Бесплотных” весь серебром сияет, будто зима святая, – осеняет все святости.На большом артельном столе, на его середке, накрытой холстинной скатертью в голубых звездочках, начисто пройденном фуганком, кипит людской самовар, огромный, выше меня, пожалуй. Марьюшка вносит с поклоном кулебяку и пирог изюмный. Все садятся, по чину. Крестница Маша разливает чай в новые чашки и стаканы. Она вышила кресенькому бархотную туфельку под часики, бисерцем и шелками, – два голубка милуются. Едят кулебяку – и не нахвалятся. Приходят певчие от Казанской, подносят кулич с резной солоницей и обещают пропеть стихиры – пославить именинника. Является и псаломщик, парадный, в длинном сюртуке и крахмальном воротничке, и приносит, “в душевный дар”, “Митрополита Филарета”, – “наимудреющего”.– Отец Виктор поздравляет и очень сожалеет... – говорит он, – У Пушкина, Михайлы Кузьмича, на именинном обеде, уж как обычно-с... но обязательно попозднее прибудет лично почет-уважение оказать.И все подходят и подходят, припоздавшие: Денис, с живой рыбой в ведерке... – “тут и налимчик мерный, и подлещики наскочили”, – и водолив с водокачки, с ворошком зеленой еще спаржи в ягодках, на образа, и Солодовкин-птичник, напетого скворчика принес. Весь день самовар со стола не сходит.Только свои остались, поздний вечер. Сидят у пылающей печурки.

На дворе морозит, зима взялась. В открытую дверь каморки видно, как теплится синяя лампадка перед снежно блистающим Архистратигом. Горкин рассказывает про царевы гробы в Архангельском соборе. Говорят про Ивана Грозного, простит ли ему Господь. Скорняк говорит:– Не простит, он Святого, Митрополита Филиппа, задушил.Горкин говорит, что Митрополит-мученик теперь Ангел, и все умученные Грозным Царем теперь уж лики ангельские. И все возопиют у Престола Господня: “отпусти ему, Господи!” – и простит Господь. И все говорят – обязательно простит. И скорняк раздумчиво говорит, что, пожалуй, и простит: “правда, это у нас так, в сердцах... а там, у Ангелов, по-другому возмеряют...”– Всем милость, всем прощение... там все по-другому будет... это наша душа короткая... – воздыхает Антипушка, и все дивятся, мудрое какое слово, а его все простачком считали.Это, пожалуй, Ангел нашептывает мудрые слова. За каждым Ангел, а за Горкиным Ангел над Ангелами, – Архистратиг. Стоит невидимо за спиной и радуется. И все Ангелы радуются с ним, потому что сегодня день его Славословия, в ему будто именины, – Михайлов День.

Филиповки

Зима, как с Михайлова Дня взялась, так на грязи и улеглась: никогда на сухое не ложится, такая уж примета. Снегу больше аршина навалило, и мороз день ото дня крепчей. Говорят, – даст себя знать зима. Василь-Василич опять побывал в деревне и бражки попил, бока поотлежал, к зиме-то. Ему и зимой жара: в Зоологическом с гор катать, за молодцами приглядывать, пьяных не допускать, шею бы не сломали, катки на Москва-реке и на прудах наладить, к Николину Дню поспеть, Ердань на Крещенье ставить, в рощах вывозку дров наладить к половодью, да еще о каком-то “ледяном доме” все толкуют, – делов не оберешься, только повертывайся. Что за “ледяной дом”? Горкин отмахивается: “чудит папашенька, чего-то еще надумал”. Василь-Василич, пожалуй, знает, да не сказывает, подмаргивает только:– Так удивим Москву, что ахнут!..Отец радуется зиме, посвистывает-поет:Пришла зима, трещат морозы,На солнце искрится снежок;Пошли с товарами обозыПо Руси вдоль и поперек.Реки стали, ровная везде дорога. Горкин загадку мне загаднул: “без гвоздика, без топорика, а мост строит”? Не могу я разгадать, а простым-просто: зима. Он тоже зиме рад. Когда-а еще говорил, – ранняя зима будет, – так по его и вышло: старинному человеку все известно. Отец побаивается, ну-ка возьмется оттепель. Горкин говорит – можно и горы накатывать, не сдаст. Да дело не в горах: а вот «ледяной дом» можно ли, ну-ка развалится?