Лето Господне

Грешники, понятно, устрашаются, а праведные рвутся даже туда, как мы в баньку с тобой вот. Прабабушка Устинья за три дни до кончины все собиралась, салоп надела, узелок собрала, клюшку свою взяла... в столовую горницу пришла, поклонилась всем и говорит: “живите покуда, не ссорьтесь, а я уж пойду, пора мне, погостила”. – И пошла сенями на улицу. Остановили ее – “куда вы, куда, бабушка, в метель такую?..” А она им: “Ваня меня зовет, пора...” Все и говорила: “ждут меня, Ваня зовет...” – прадедушка твой покойный. Вот как праведные-то люди загодя конец знают. Чего ж страшиться, у Господа все обдумано-устроено... обиды не будет, я радость-свет. Как в стихе-то на Вход Господень в Ерусалим поется?.. Как так, не помню! А ты помни: “Обчее Воскресение прежде Твоея страсти уверяя...” Значит, всем будет Воскресение. Смотри-взирай на святый Крест и радуйся, им-то и спасен, и тебя Христос искупил от смерти. Потому и “Крестопоклонную” поминаем, всю неделю Кресту поклоняемся... и радость потому, крестики сладкие пекутся, душеньку радовать. Все хорошо прилажено. Наша вера хорошая, веселая.Я иду в сад поглядеть, много ли осталось снегу. Гора почернела и осела, под кустами протаяло, каркают к дождю вороны, цокают галочки в березах. Я все думою о сне Горкина, и что-то щемит в сердце. Буду в первый раз в жизни говеть на “Крестопоклонной”, надо о грехах подумать, о часе смертном.

Почему Мартын поцеловал папашеньку? почему Горкин не велит сказывать про Мартына? Думаю о большой, гнилой, рыбе, – видел во сне папашенька. Всегда у нас перед тяжелой болезнью видят большую рыбу... а тут еще и – гнилая! почему – гнилая?!. Видел и дедушка. Рассказывал Горкин в прошлом году на Страстной, когда ставили на амбар новенький скворешник... Раз при дедушке чистили скворешники, нашли натасканное скворцами всякое добро: колечко нашли с камушком; дешевенькое, и серебряный пятачок, и еще... крестик серебряный... Мартын подал тот крестик дедушке. И все стали вздыхать, примета такая, крестик найти в скворешнике. А дедушка стал смеяться: “это мне Государь за постройку дворца в Коломенском крестик пожалует!” А через сколько-то месяцев и помер. Вот и теперь:Крест Мартын-покойный принес и поцеловал папашеньку. Господи, неужели случится это?!.На дворе крик, кричит лавочник Трифоныч: “кто же мог унести... с огнем?!.” Бегу из садика. У сеней народ. Оказывается, поставила Федосья Федоровна самовар... и вдруг, нет самовара! ушел, с огнем! Говорят: небывалое дело, что-нибудь уж случится!.. Остался Трифоныч без чаю, будет “нечаянность”. Я думаю – Трифонычу будет “нечаянность”, его самовар-то! И угольков не нашли. Куда самовар ушел? – прямо – из глаз пропал. И как жулик мог унести... с огнем?! Говорят – “уж что-то будет!”.

Отец посмеялся: “смотри, Трифоныч, в протокол как бы не влететь, шкалики за стенкой подносишь а патента не выбираешь!” А все говорят – “протокол пустяки... хуже чего бы не случилось”.Скоро ко всенощной, к выносу Креста Господня. Как всегда по субботам, отец оправляет все лампадки. Надевает старенький чесучовый пиджак, замасленный, приносит лампадки и ставит на выдвижной полочке буфета. Смотреть приятно, как красуются они рядками, много-много, – будничные, неяркие. А в Великую Субботу затеплятся малиновые, пунцовые. Отец вправляет светильни в поплавочки, наливает в лампадки афонское, “святое”, масло и зажигает все. Любуется, как они светятся хорошо. И я любуюсь: – это – святая иллюминация. Носит по комнатам лампадки и напевает свое любимое и мое:“Кресту Твоему поклоняемся, Владыко... и Свя-тое... Воскре-се-ние Твое... сла-а-а-авим”. Я ступаю за ним и тоже напеваю. Радостная молитовка: слышится Пасха в ней. Вот и самая главная лампадка, перед образом “Праздников”, в белой зале. На Пасху будет пунцовая, а теперь – голубая, похожая на цветок, как голубая лилия. Отец смотрит, задумавшись. На окне – апельсиновое деревцо, его любмое. В прошлом году оно зацвело в первый раз, а нынче много цветков на нем, в зеленовато-белых тугих бутончиках. Отец говорит:– Смотри-ка, Ванятка, сколько у нас цветочков! И чайное деревцо цветет, и агавы...

и столетник, садовник говорит, может быть, зацветет. Давно столько не было цветков. Только “змеиный цвет” что-то не дает... он один раз за тридцать лет, говорят, цветет.Он поднимает меня и дает понюхать осторожно белый цветочек апельсинный. Чудесно пахнет... любимыми его душками – флердоранжем!Я смотрю на образ “Всех Праздников”, и вспоминаю вдруг папашенькин сон недавний: в эту белую нашу залу вплыла большая, “гнилая”, рыба... вплыла “без воды”... и легла “головой к Образу”... Мне почему-то грустно.– Что это ты такой, обмоклый?.. – спрашивает отец и прищипывает ласково за щечку.На сердце такое у меня, что вот заплачу... Я ловлю его руку, впиваюсь в нее губами, и во мне дрожь, от сдержанного плача. Он прижимает меня и спрашивает участливо:– Головка не болит, а? горлышко не болит?.. Вытирает мне слезы “лампадным” пальцем. Я не знаю, как ему рассказать, что со иной. Что-то во мне тоскливое – и сам не знаю...– Вот уж и большой ты, говеть будешь... – говорит он, размазывая пальцем слезки.В его словах слышится мне почему-то такое грустное... никогда не слыхал такого. Может быть, он вспоминает сон?.. Помню, это было на днях, так же грустно рассказывал он матушке: “такой неприятный сон, никак не могу забыть... ужасно неприятный... помру, может?.. Ну, похороните... “делов-то пуды, а она – ту-ды”!..

– повторил он знакомую приговорку Горкина: теперь она мне понятна.Ходит но зале, любуется на цветы и напевает – “Кресту Твоему поклоняемся, Владыко...”. Подходит к зеленой кадушке на табуретке. Я знаю: это – “арма”, так называл садовник-немец, из Нескушного, пересаживавший цветы. Но у нас называют – “страшный змеиный цвет”. Листья его на длинных стеблях, похожи на веселки. Земля его ядовитая, ее выбрасывают в отхожее, а то наклюются куры и подохнут. Этот цветок подарил дедушке преосвященный, и дедушка помер в тот самый год. Говорят, цветет этот «змеиный цвет» очень редко, лет через двадцать-тридцать. Лет пятнадцать, как он у нас, и ни разу еще не цвел. Цветок у него большой, на длинном стебле, и похож на змеиную голову, желтую, с огненно-синим “жалом”.– Вот так штука!.. – вскрикивает отец, – никак наш “змеиный цвет” думает зацветать?!, что-то оттуда вылезает...Он осторожно отгибает длинные “веселки” и всматривается в щель, меж ними, откуда они выходят. Мне не видно, цветок высокий.– Лезет что-то... зеленая будто шишечка... вот так штука?! а? – дивясь, спрашивает он меня, подмигивает как-то странно. – Вот мы с тобой и дождались чуда... к Пасхе и расцветет, пожалуй.В открытую форточку пахнет весной, навозцем, веет теплом и холодочком. Слышно – благовестят ко всенощной. Сейчас пойдем.

Сегодня особенная служба: батюшка вынесет из алтаря Животворящий Крест, возложив его на голову, на траурном в золотце покрове, убранный кругом цветами; остановится перед Царскими Вратами – и возгласит в тишине: “Прему-дрость.... про-сти-и!..” И понесет на главе на середину церкви, на аналои. И воспоют сперва радующее – “Спаси, Господи, люди Твоя”, а потом, трижды тоже, самое мое любимое – “Кресту Твоему поклоняемся, Владыко...”.Отец напевает светлую эту молитовку и все глядит – “страшный змеиный цвет”.– Поди, поди-ка сюда!.. – зовет он матушку. – Штука-то какая лезет!.. Смотри-ка, “змеиный-то цвет”... никак цветочный стебель дает?!.– Да что-о-ты... Го-споди!.. – говорит матушке тревожно и крестится.Разглядывают оба что-то, невидное мне. Я знаю, почему матушка говорит тревожно и крестится: с этим “змеиным цветом” связалось у ней предчувствие несчастья.– Да... это, пожалуй, цвет... бугорок зеленый... не лист это... – говорит она, оттягивая стебли. – Сколько тебя просила... вы-брось!., – шепчет она с мольбой и страхом.– Глупости!.. – с раздражением говорит отец и начинает напевать любимое, светлое такое...– Спаси нас, Господи... – крестится матушка. Я вспоминаю страшные рассказы. В первый же год, как привезли к нам страшную эту “арму”, помер дедушка... потом отошла прабабушка Устинья, потом Сереженька... Сколько раз матушка просила – “выкинь этот ужасный “змеиный цвет”!