Лето Господне

Два знакомых извозчика еще говеют, и колониальщик Зайцев, у которого я всегда покупаю пастилу. Он все становится на колени и воздыхает – сокрушается о грехах: сколько, может, обвешивал народу!.. Может, и меня обвешивал и гнилые орешки отпускал. И пожарный тоже сокрушается, все преклоняет голову. А какие у него грехи? сколько людей спасает, а все-таки боится. Когда батюшка говорит грустно-грустно – “Господи и Владыко живота моего...” – все рухаемся на колени и потом, в тишине-сокрушении, воздыхаем двенадцать раз: “Боже, очисти мя, грешного...” После службы подаем на паперти нищим грошики, а то копейки: пусть помолятся за нас, грешных.Я пощусь, даже и сладкого хлеба с маком не хочется. Не ем и халвы за чаем, а только сушки. Матушка со мной ласкова, называет – “великий постник”. Отец все справляется – “ну, как дела, говельщик, не заслабел?”. Он не совсем веселый, “разные неприятности”, и Кавказка набила спину, приходится седлать Стальную. Стальную он недолюбливает, хочет после Пасхи ее продать; норовистая, всего пугается, – иноходец, потряхивает. Матушка просит его не ездить на этой ужасной серой, не ко двору она нам, все так и говорят. Отец очень всегда любил холодную белугу с хреном и ледяными огурцами и судачка, жаренного в сухариках, а теперь и смотреть не хочет, говорит – “отшибло, после того...”. Я знаю почему...

– ему противно от того сна: как огромная, “вся гнилая”, рыба-белуга вплыла, без воды, к нам в залу и легла “головою под образа”... Теперь ему от всякой рыбы “гнилью будто попахивает”.Домнушка спрашивает, как мне мешочек сшить, побольше или поменьше, – понесу батюшке грехи. Отец смеется; “из-под углей!” И я думаю – “черные-черные грехи...”.Накануне страшного дня Горкин ведет меня в наши бани, в “тридцатку”, где солидные гости моются. Банщики рады, что и я в грешники попал, но утешают весело: “ничего, все грехи отмоем”. В бане – отец протодьякон. Он на славу попарился, простывает на тугом диване и ест моченые яблоки из шайки. Смеется Горкину: “а, кости смиренные... па-риться пришли!” – густо, будто из живота. Я гляжу на него и думаю: “Крестопоклонная”, а он моченые яблоки мякает... и живот у него какой, мамона!..” А он хряпает и хряпает.Моет меня сам Горкин, взбивает большую пену. На полке кто-то парится и кряхтит: “ох, грехи наши тяжкие...” А это мясник лощегов. Признал нас и говорит: “говеете, стало быть... а чего вам говеть, кожа да кости, не во что и греху вцепиться”. Немножко и мы попарились. Выходим в раздевалку, а протодьякон еще лежит, кислую капусту хряпает. Ласково пошутил со мной, ущипнул даже за бочок: “ну, говельщик, грехи-то смыл?” – и угостил капусткой, яблоки-то все съел.Выходим мы из бани, и спрашиваю я Горкина:– А протодьякон... в рай прямо, он священный?

и не говеет никогда, как батюшка?– И они говеют, как можно не говеть! один Господь без греха.Даже и они говеют! А как же, на “Крестопоклонной” – и яблоки? чьи же молитвы-то из адова пламени подымут? И опять мне делается страшно... только бы поговеть успеть.В пятницу, перед вечерней, подходит самое стыдное: у всех надо просить прощение. Горкин говорит, что стыдиться тут нечего, такой порядок, надо очистить душу. Мы ходим вместе, кланяемся всем смиренно и говорим: “прости меня, грешного”. Все ласково говорят: “Бог простит, и меня простите”. Подхожу к Гришке, а он гордо так на меня:– А вот и не прощу!Горкин его усовестил, – этим шутить не годится. Он поломался маленько и сказал, важно так:– Ну, ладно уж, прощаю! А я перед ним, правда, очень согрешил: назло ему лопату расколол, заплевался и дураком обругал. На масленице это вышло. Я стал на дворе рассказывать, какие мы блины ели и с каким припеком, да и скажи – “с семгой еще ели”. Он меня на смех и поднял: “как так, с Се-мкой? мальчика Семку ты съел?!” – прямо, до слез довел. Я стал ему говорить, что не Семку, а се-мгу. Такая рыба, красная... – а он все на смех: “мальчика Семку съел!” Я схватил лопату да об тумбу и расколол. Он и говорит, осерчал:“Ну, ты мне за эту лопату ответишь!” И с того проходу мне не давал.

Как завидит меня – на весь-то двор орет: “мальчика Семку съел!” И другие стали меня дразнить, хоть на двор не показывайся. Я и стал на него плеваться и дураком ругать. Горкин, спасибо, заступился, тогда только и перестали.И Василь-Василич меня простил, по-братски. Я его Косым сколько называл, – и все его Косым звали, а то у нас на дворе другой еще Василь-Василич, скорняк, так чтобы не путать их. А раз даже пьяницей назвал, что-то мы не поладили. Он и говорит, когда я прощенья просил: “да я и взаправду косой, и во хмелю ругаюсь... ничего, не тревожься, мы с тобой всегда дружно жили”. Поцеловались, мы с ним, и сразу легко мне стало, душа очистилась.Все грехи мы с Горкиным перебрали, но страшных-то, слава Богу, не было. Самый, пожалуй, страшный, – как я в Чистый Понедельник яичко выпил. Гришка выгребал под навесом за досками мусор и спугнул курицу, – за досками несла яички, в самоседки готовилась. Я его и застал, как он яички об доску кокал и выпивал. Он стал просить – “не сказывай, смотри, мамаше... на, попробуй”. Я и выпил одно яичко. Покаялся я Горкину, а он сказал:– Это на Гришке грех, он тебя искусил, как враг. Набралось все-таки грехов. Выходим за ворота, грехи несем, а Гришка и говорит: “вот, годи... заставит тебя поп на закорках его возить!” Я ему говорю, что это так, нарочно, шутят. А он мне – “а вот увидишь «нарошно»...

а зачем там заслончик ставят?” Душу мне и смутил, хотел я назад бежать. Горкин тут даже согрешил, затопал на меня, погрозился, а Гришке сказал:– Ах, ты... пропащая твоя душа!..Перекрестились мы и пошли. А это все тот: досадно, что вот очистимся, и вводит в искушение – рассердит.Приходим загодя до вечерни, а уж говельщиков много понабралось. У левого крылоса стоят ширмочки, и туда ходят по одному, со свечкой. Вспомнил я про заслончик – душа сразу и упала. Зачем заслончик? Горкин мне объяснил – это чтобы исповедники не смущались, тайная исповедь, на духу, кто, может, и поплачет от сокрушения, глядеть посторонним не годится. Стоят друг за дружкой со свечками, дожидаются череду. И у всех головы нагнуты, для сокрушения. Я попробовал сокрушаться, а ничего не помню, какие мои грехи. Горкин сует мне свечку, требует три копейки, а я плачу.– Ты чего плачешь... сокрушаешься? – спрашивает. А у меня губы не сойдутся.У свещного ящика сидит за столиком протодьякон, гусиное перо держит.– Иди-ка ко мне!.. – и на меня пером погрозил. Тут мне и страшно стало: большая перед ним книга, и он по ней что-то пишет, – грехи, пожалуй, рукописание. Я тут и вспомнил про один грех, как гусиное перо увидал: как в Филиповки протодьякон с батюшкой гусиные у нас лапки ели, а я завидовал, что не мне лапку дали.

И еще вспомнилось, как осуждал протодьякона, что на “Крестопоклонной” моченые яблоки вкушает и живот у него такой. Сказать?.. ведь у тех все записано. Порешил сказать, а это он не грехи записывает, а кто говеет, такой порядок. Записал меня в книгу и загудел на меня, из живота: “о грехах воздыхаешь, парень... плачешь-то? Ничего, замолишь, Бог даст, очистишься”. И провел перышком по моим глазам.Нас пропускают наперед. У Горкина дело священное – за свещным ящиком, и все его очень уважают. Шепчут: “пожалуйте наперед, Михал Панкратыч, дело у вас церковное”. Из-за ширмы выходит Зайцев, весь-то красный, и крестится. Уходит туда пожарный, крестится быстро-быстро, словно идет на страшное, Я думаю: “и пожаров не боится, а тут боится”. Вижу под ширмой огромный его сапог. Потом этот сапог вылезает из-под заслончика, видны ясные гвоздики, – опустился, пожалуй, на коленки. И нет сапога: выходит пожарный к нам, бурое его лицо радостное, приятное. Он падает на колени, стукает об пол головой, много раз, скоро-скоро, будто торопится, и уходит. Потом выходит из-за заслончика красивая барышня и вытирает глаза платочком, – оплакивает грехи?– Ну, иди с Господом... – шепчет Горкин и чуть поталкивает, а у меня ноги не идут, и опять все грехи забыл.Он ведет меня за руку и шепчет – “иди, голубок, покайся”. А я ничего не вижу, глаза застлало. Он вытирает мне глаза пальцем, и я вижу за ширмами аналой и о.