Лето Господне

Нет, самая она, отметинка-белячок под крылышком, а вся – уголек живой. “Галочка” глядит на нас покойно, оранжевым кольчиком глазка. Раскормил ее Целиков, с того и потолстела....Лошадей вымыли, проваживают по солнышку. Кавказка все еще с пластырем под холкой, седлать нельзя. Стальную проваживают двое, она артачится, – “оглумная”, говорит кузнец. Он ждет со своим припасом. Отец велит ковать помягче, на войлочке, советовал так цыган-мошенник. Вот лошадкой-то наградил, тумбы на улице боится, так и шарахнется. Кузнец говорит, – “не лошадь – лешман”. Ковать он ее не любит: бояться – не боится... а глаз у ней нехорош, темный огонь в глазу. По статьям ей цены бы не было, Кавказку как хочет замотает, а вот – “темный огонь в глазу”. Отец спрашивает, – и не раз спрашивал, – да что за “темный огонь”? Кузнец молчит, старается над копытом, состругивает, как с мыла, стружки. Стальная дрожит и скалится, двое распяливают ей ремнями передние ноги, третий оттягивает голову. Она ворочает кузнеца, силится вырвать ногу и ляскает зубами. Антипушка онукивает ее и воздыхает: “и лошадкам спокою не дает, всю-то ночь стойло грызет, зверь дикая... кы-ргыз”, Горкин не дает мне близко подойти и в глаза не велит глядеть, она не любит. Кузнец потеет, хрипит, – “да сто-ой, лешман!..” Отец говорит – “что ж Федька-цыган не заявляется... сказать ему – сотнягу скину, пускай возьмет”.

Купила за триста, отдаем аа двести, а Федька не заявляется. Говорят, – “такой же «кыргыз», одна порода – синей масти!”. Отец смеется: верно, что синие. И правда, шерсть на Стальной отливает в синь. “Черти тоже, говорят, синие!” – хрипит кузнец, – “видать не видал, а сказывают бывалые”. Дядя Егор кричит с галдареи, утирается полотенцем:– Не к рукам, вот и синяя, а цены нет лошадке! возьму за сотню, объезжу, – увидишь тогда “синюю”!..Отец молчит: неприятно ему пожалуй, что говорит дядя ва людях – “не к рукам”.– И сам объезжу! – говорит он. – Кавказка тоже дикая была, с гор.Он отличный ездок, у англичанина Кинга учился ездить.– Даром отдадите, Сергей-Ваныч, – и все барыш! – говорит кузнец, заклепывая гвозди: – злая в ей дрожь.– “Кы-ргыз”! – смеется дядя Егор. – Э, знатоки еловые... о-ве-чьей бы вам масти!..Стальную подковали. Отец велит Гришке начистить седло и стремена, серебряные-кавказские: поскачет нынче под Воронцово снимать дачу. А сеччас – на кладбище, на Чалом, в шарабане. Гаврила повезет матушку и старших детей на Ворончике, а на Кривой поедем мы с Горкиным, не спеша. Как хорошо-то, Го-споди!... Погода майская, все цветет, и оттого так радостно. И потому еще, что отец поедет снимать дачу, и от него пахнет флердоранжем, и щиплет ласково за щечку, и красивые у него золотые запонки на манжетах, и сам такой красивый... все говорят, красивей-ловчее всех; “огонь, прямо...

на сто делов один, а поспевает”.Вчера Горкин заправил свою ковровую сумочку-саквояжик, – ездит по кладбищам, родителей поминать покойных. Дедушки, бабушки... – все у него родители. До вечера будем навещать-христосоваться: поесть захочется, – а там хорошо на травке, на привольи, и черемуха зацвела, и соловьев на Даниловской послушаем, и с покойничками душу отведем-повоздыхаем.Сегодня все тронутся, кто куда, а больше в Даниловку, – замоскворецкая палестина наша. А нам за три заставы надо. Первое – за Рогожскую, на Ново-Благословенное, там все наши, которые по старой вере, да не совсем, а по-новоблагословенному, с прабабушки Устиньи. Она на раскола наполовину вышла, а старики были самые раскольные, стояли за старую веру крепко, даже дрались в Соборе при Царице, и она палками велела их разгонять, “за озорство такое”, – в книгах написано старинных, про дедушек. Там и дедушка Иван Иваныч покоится. А потом – за Пресню, на Ваганьково, там матушкина родня, и Палагея Ивановна, которая кончину свою провидела, на масленой отошла, знала всю тайную премудрость. Уж потом только вспомнили, как с отцом такая беда случилась... – сказала она ему в Филиповкн на его слова, что думает вот “ледяной дом” делать: “да, да... горячая голова...” – и пощупала ему голову: “надо ледку, надо... остынет”.

А потом мы – за Серпуховку, на Даниловское: там Мартын-плотник упокояетсн, который Царю “аршинчик” уделал, и другие, кто когда-то у нас работал, еще при дедушке, – уважить надо. А потом и в Донской монастырь, совсем близко: там новое гнездышко завилось, братик Сережечка там, младенчик, и отец местечко себе откупил, и матушке, – чистое кладбище, солидное, у яблонного сада. Не надо бы отбиваться, Горкин говорит, – “что ж разнобой-то делать, срок-то когда придет, одни тама восстанут, другие тама поодаль... вместе-то бы складней... – да так уж пожелалось папашеньке, Сережечку-то любил, поближе приспособил – отделился”. Возьмем яичек крашеных закусить, лучку зеленого, кваску там... закусим на могилках, духовно потрапезнуем с усопшими. Черемухи наломаем на Даниловском, там сила всегда черемухи. Знакомых повстречаем, все туда на свиданьице оберутся, – Анюта с Домной Панферовной всегда в Радуницу на Ваганьковском бывают. Душесрасительно побеседуем-повоздыхаем.Шарабан заложен, слева сидит Ондрейка в казакине.Отец, в свежем чесучовом пиджаке, в верховых сапогах, у бока сумочка на ремешке, – с ней и верхом ездит, – скок на подножку, в верховой шапочке, молодчиком, тянет ко мне два пальца, подмигивает, а я подставляю щечку. Ласково прищепляет и говорит, прищурясь: “с собой, что ль, взять?.. да некуда брать и торопиться надо...

с Горкиным веселей тебе, слушайся его”, В воротах навстречу ему Василь-Василич. Отец кричит:– На кладбище, скоро ворочусь... оседлать Стальную, крепче затягивать, надувается, шельма, догляди!..И затрепало полой чесучового пиджака за шарабаном.Василь-Василичу охота с нами, да завтра наем рабочих, а взять – греха с ним не оберешься. Он провожает нас и говорит:– Эх, люблю я черемуху ломать... помянул бы родителев!..А Горкин ему, жалеючи:– Евпраксеюшку-то забыл... Сидор-Карпыча?..Он покоряется: помнит, как поминал в прошедшем году о. протодьякона, который до Примагентова был у нас, – насилу отмочили под колодцем. Легкий воздух так действует, и хорошие люди вспоминаются, и черемуха там томит, и соловьи поют к ночи... Я спрашиваю – “это чего такое – Евпраксеюшка-Сидор-Карпыч?”. А это когда нашли Василь-Василича на Даниловском, два дни искали. Сидит – лика не узнать, под крестиком, и рыдает-рыдает-поминает, старинную песенку чуть везет:Государь мой ба-тюшка,Сидор Карпович...А скажи, родименький,Когда ты помрешь!.,В се-реду баушка, в се-реду...В се-реду, Пахомовна-а, в се-э-реду-у...Навзрыд рыдает – и головой в могилку, от горести. А это он будто на протодьяконовой могиле убивается: уж оченно хороший человек был протодьякон, гостеприимный очень. А могилка-то оказалась не протодьяконова, а какого-то незнакомого младенчика Евпраксеи, – “жития ей было два месяца и семь дней”.

А через жалостливый характер все.Едем сначала на Ваганьково, за Пресню. Везет Антипушка на Кривой, довольный, что отпросили его с нами. На Ваганьковском помянули Палагею Ивановну, яичка покрошили, панихидку отпели, повоздыхали; Говриилу-Екатерину помянули... я-то их не знавал, а Горкин знал, – родители это матушкины, люди самостоятельные были, ничего. А Палагея Ивановна, святой человек, премудрая была, ума палата, всякие приговорки знала, – послушать бы! Посокрушались, как мало пожила, за шестьдесят только-только переступила. Попеняли нам сторожа, чего мы яичком сорим, цельным полагается поминать родителев. А это им чтобы обобрать потом. А мы птичкам Господним покрошили, они и помянут за упокой. По всему кладбищу только и слышно, с семи концов, – то “Христос Воскресе из мертвых”, то “вечная память”, то “со духи праведных...” – душа возносится! А сверху грачи кричат, такой-то веселый гомон. Походили по кладбищу, знакомых навестили, много нашлось. Нашли один памятник, высокий, зеленой меди, будто большая пасха, и написано на нем, вылито, медными словами: “Девица, Певица и Музыканша”, – мы даже подивились, уж так торжественно! И самую ту “Девицу” увидали, за стеклышком, на крашеном портрете; молоденькая красавица, и ангельские у ней кудри по щекам, и глаза ангельские. Антипушка пожалел-повоздыхал: молоденькая-то какая – и померла!