Лето Господне

Ледом голову обложи, бредит!..Велел в мастерскую идти, все там прижухнулись, мамашенька только с доктором.Вышли мы в верхние сени, Горкин и закричал в окошко, не своим голосом:– У-у, злая сила!... – и кулаком погрозил.А это он на Стальную. И я вижу: привязана Стальная у сарая, скучная, повислая, висят стремена, седло набок. И вспомнилось мне страшное слово кузнеца: “темный огонь в глазу”.

Святая радость

В утро Радуницы, во вторник на Фоминой, я просыпаюсь от щебета-журчанья: реполов мой поет! И во всем доме щебет, в свист, в щелканье, – канарейки, скворцы и соловьи. Сегодня “усопший праздник”, – называет Горкин: сегодня поедем на могилки, скажем ласковым шепотком: “Христос Воскресе, родимые, усопшие рабы Божие! радуйтеся, все мы теперь воскреснем!” Потому и зовется – Радуница.Какое утро!.. Окна открыты в тополь, и в нем золотисто-зелено. Тополь густой теперь, чуть пропускает солнце, на полу пятна-зайчики, а в тополе такой свет, сквозисто-зеленоватый, живой, – будто бы райский свет. Так и зовем мы с Горкиным. Мы его сами делаем: берем в горстку пучок травы – только сжимать не нужно, а чуть-чуть щелки, – и смотрим через нее на солнце: вот он и райский свет! Такого никак не сделать, а только так, да еще через тополь, утром... только весенним утром, когда еще свежие листочки. Воздух в комнате легкий, майский, чуть будто ладанцем, – это от духового тополя, – с щекотиым холодочком. Я не могу улежать в постели, вскакиваю на подоконник, звоню за ветки, – так все во мне играет! За тополем, на дворе, заливаются петухи и куры, звякают у колодца ведра, тпрукают лошадей, – моют, должно быть, у колодца, – громыхает по крыше кто-то, и слышен Ондрюшкин голос, – “Подвинчивай, турманок!.. наддай!..

заматывай их, “Хохлун!” – и голос Горкина, какой-то особенный, скрипучий, будто он тужится:– Го-лубчики мои, ро-димыи... еще чуток, еще!.. накры-ы-ли-и отбили “Галочку”!.. вот те Христос, отбили!...Неужели отбили “Галочку”?!. А я и не видал... радость такую... отбили “Галочку”! Я будоражно одеваюсь, путаю сапоги, – нет, так и не поспею. Все на дворе кричат – “Галочку" отбили!.. семерых накрыли!".. Слышу голос отца: “свалишься, старый хрыч! сейчас слезай, а то за ворот сволоку!..” И Горкин эалез на крышу! Такая у него слабость к голубям, себя не помнит. Осенью, на Покров, в последний к зиме загон, целиковская стая, – неподалеку от вас Целиков-голубятннк, булочник, – накрыла и завертела нашу, тут и попалась “Галочка”, самая Горкина любимица. Ходили мы выкупать, а Целиков отперся: “вашей «Галочки» у нас нет, можете глядеть”. Укрыл красавицу, притаил. А она была первая во взгоне коноводка. Как уж она попалась?.. Горкин всю зиму горевал – “не иначе, палевый турманишка ихний голову ей вскружил. И вот, отыскалась “Галочка”, от-би-ли.– Вот она, “Галочка" -то наша... иди, милок, скорей, поликуйся! – кричит Горкин, покачивая в горсти “Галочку”.Это – чтобы поцеловал, так духовные люди говорят. Я целую “Галочку” в головку. И Горкин тоже целует-ликует, и все, веселые, любуются на “Галочку”, нахваливают пропащую душу. Отец шутит: “да та ли еще? наша словно потоньше была, складней”.

Нет, самая она, отметинка-белячок под крылышком, а вся – уголек живой. “Галочка” глядит на нас покойно, оранжевым кольчиком глазка. Раскормил ее Целиков, с того и потолстела....Лошадей вымыли, проваживают по солнышку. Кавказка все еще с пластырем под холкой, седлать нельзя. Стальную проваживают двое, она артачится, – “оглумная”, говорит кузнец. Он ждет со своим припасом. Отец велит ковать помягче, на войлочке, советовал так цыган-мошенник. Вот лошадкой-то наградил, тумбы на улице боится, так и шарахнется. Кузнец говорит, – “не лошадь – лешман”. Ковать он ее не любит: бояться – не боится... а глаз у ней нехорош, темный огонь в глазу. По статьям ей цены бы не было, Кавказку как хочет замотает, а вот – “темный огонь в глазу”. Отец спрашивает, – и не раз спрашивал, – да что за “темный огонь”? Кузнец молчит, старается над копытом, состругивает, как с мыла, стружки. Стальная дрожит и скалится, двое распяливают ей ремнями передние ноги, третий оттягивает голову. Она ворочает кузнеца, силится вырвать ногу и ляскает зубами. Антипушка онукивает ее и воздыхает: “и лошадкам спокою не дает, всю-то ночь стойло грызет, зверь дикая... кы-ргыз”, Горкин не дает мне близко подойти и в глаза не велит глядеть, она не любит. Кузнец потеет, хрипит, – “да сто-ой, лешман!..” Отец говорит – “что ж Федька-цыган не заявляется... сказать ему – сотнягу скину, пускай возьмет”.

Купила за триста, отдаем аа двести, а Федька не заявляется. Говорят, – “такой же «кыргыз», одна порода – синей масти!”. Отец смеется: верно, что синие. И правда, шерсть на Стальной отливает в синь. “Черти тоже, говорят, синие!” – хрипит кузнец, – “видать не видал, а сказывают бывалые”. Дядя Егор кричит с галдареи, утирается полотенцем:– Не к рукам, вот и синяя, а цены нет лошадке! возьму за сотню, объезжу, – увидишь тогда “синюю”!..Отец молчит: неприятно ему пожалуй, что говорит дядя ва людях – “не к рукам”.– И сам объезжу! – говорит он. – Кавказка тоже дикая была, с гор.Он отличный ездок, у англичанина Кинга учился ездить.– Даром отдадите, Сергей-Ваныч, – и все барыш! – говорит кузнец, заклепывая гвозди: – злая в ей дрожь.– “Кы-ргыз”! – смеется дядя Егор. – Э, знатоки еловые... о-ве-чьей бы вам масти!..Стальную подковали. Отец велит Гришке начистить седло и стремена, серебряные-кавказские: поскачет нынче под Воронцово снимать дачу. А сеччас – на кладбище, на Чалом, в шарабане. Гаврила повезет матушку и старших детей на Ворончике, а на Кривой поедем мы с Горкиным, не спеша. Как хорошо-то, Го-споди!... Погода майская, все цветет, и оттого так радостно. И потому еще, что отец поедет снимать дачу, и от него пахнет флердоранжем, и щиплет ласково за щечку, и красивые у него золотые запонки на манжетах, и сам такой красивый... все говорят, красивей-ловчее всех; “огонь, прямо...

на сто делов один, а поспевает”.Вчера Горкин заправил свою ковровую сумочку-саквояжик, – ездит по кладбищам, родителей поминать покойных. Дедушки, бабушки... – все у него родители. До вечера будем навещать-христосоваться: поесть захочется, – а там хорошо на травке, на привольи, и черемуха зацвела, и соловьев на Даниловской послушаем, и с покойничками душу отведем-повоздыхаем.Сегодня все тронутся, кто куда, а больше в Даниловку, – замоскворецкая палестина наша. А нам за три заставы надо. Первое – за Рогожскую, на Ново-Благословенное, там все наши, которые по старой вере, да не совсем, а по-новоблагословенному, с прабабушки Устиньи. Она на раскола наполовину вышла, а старики были самые раскольные, стояли за старую веру крепко, даже дрались в Соборе при Царице, и она палками велела их разгонять, “за озорство такое”, – в книгах написано старинных, про дедушек. Там и дедушка Иван Иваныч покоится. А потом – за Пресню, на Ваганьково, там матушкина родня, и Палагея Ивановна, которая кончину свою провидела, на масленой отошла, знала всю тайную премудрость. Уж потом только вспомнили, как с отцом такая беда случилась... – сказала она ему в Филиповкн на его слова, что думает вот “ледяной дом” делать: “да, да... горячая голова...” – и пощупала ему голову: “надо ледку, надо... остынет”.

А потом мы – за Серпуховку, на Даниловское: там Мартын-плотник упокояетсн, который Царю “аршинчик” уделал, и другие, кто когда-то у нас работал, еще при дедушке, – уважить надо. А потом и в Донской монастырь, совсем близко: там новое гнездышко завилось, братик Сережечка там, младенчик, и отец местечко себе откупил, и матушке, – чистое кладбище, солидное, у яблонного сада. Не надо бы отбиваться, Горкин говорит, – “что ж разнобой-то делать, срок-то когда придет, одни тама восстанут, другие тама поодаль... вместе-то бы складней... – да так уж пожелалось папашеньке, Сережечку-то любил, поближе приспособил – отделился”. Возьмем яичек крашеных закусить, лучку зеленого, кваску там... закусим на могилках, духовно потрапезнуем с усопшими. Черемухи наломаем на Даниловском, там сила всегда черемухи. Знакомых повстречаем, все туда на свиданьице оберутся, – Анюта с Домной Панферовной всегда в Радуницу на Ваганьковском бывают. Душесрасительно побеседуем-повоздыхаем.Шарабан заложен, слева сидит Ондрейка в казакине.Отец, в свежем чесучовом пиджаке, в верховых сапогах, у бока сумочка на ремешке, – с ней и верхом ездит, – скок на подножку, в верховой шапочке, молодчиком, тянет ко мне два пальца, подмигивает, а я подставляю щечку. Ласково прищепляет и говорит, прищурясь: “с собой, что ль, взять?.. да некуда брать и торопиться надо...