Страница 14 из 30
– Этот мрачный юморист из Данцига говорил так потому, что отец его покончил с собой, а мать писала романы, тогда как самоубийство было романом его отца, а романы – самоубийством его матери.
Когда Росита плачет – а она часто капризничает – отец восклицает:
– Оставь ее, жена, пусть поплачет, от этого развиваются легкие. Плач их взрыхляет. Когда она просыпается, у нее возникает нервное напряжение, ей его надо снять, и она плачет. Ей просто нужно какое-то время поплакать, а повод она всегда найдет. Она просит у тебя наперсток, и ты его даешь ей; потом просит часы – тоже даешь, потом еще что-нибудь и, наконец» луну, хотя она знает, что луну ты ей дать не можешь, ей нужен лишь предлог, чтобы поплакать. Дай ей поплакать, Марина, пусть плачет, пусть сама себя взрыхляет.
Но жена поцелуями осушает слезы дочери, хоть дон Авито и хмурит при этом брови, эти поцелуи – своего рода протест: на глазах у мужа она целует девочку, усеивая ее микробами, а на эту сцену из своего угла поглядывает Аполодоро, искусственно взращиваемый гений с грустными глазами…
Эта девочка, эти слезы, эти поцелуи… о, этот феминизм!
Время идет, и дочь берет уже щетку, барометр, что попадется под руку, заворачивает в нагрудник и баюкает, прижав к груди, качает и поет песенку. Отец наблюдает, как дочь баюкает и укачивает барометр» ж распоряжается, чтобы этот предмет клали в постель тому, первому ребенку, сыну и наследнику. О, этот инстинкт! Он всего лишь слово, изобретенное, чтобы прикрыть наше невежество!
Когда Карраскаль вошел в кабинет дона Фульхенсио, философ обдумывал очередной афоризм над чашкой остывшего шоколада.
– Нет, не могу решить! – восклицает дон Фульхенсио, нарушая молчание, которым встретил своего верного последователя. – Афоризм так и напрашивается, но вот как его повернуть: сказать, что женщиной рождаются, а мужчиной становятся, или наоборот – мужчиной рождаются, а женщиной становятся? Что является врожденным, а что – благоприобретенным? Мужское начало или женское? Какое из них первично? А может быть, они возникли за счет дифференциации какого-то общего начала, не мужского и не женского?
– Собственно говоря… – начинает Карраскаль, удивленный таким совпадением проблематики.
– Ибо женщина, – продолжает философ, отхлебывая шоколад, – это тормоз всякого прогресса…
– Она воплощение инертности, консерватизма… – подхватывает дон Авито.
– Вот именно, она представляет традицию, а мужчина – прогресс…
– Женщина почти не размышляет…
– А делает вид, что все воспринимает…
– Поскольку мы не рожаем, они преувеличивают муки родов…
– Поскольку мы размышляем, они тоже делают вид, что мыслят…
– Женщина – это неудавшийся мужчина…
– Аитисверхчеловек.
Слышатся шаги доньи Эдельмиры, – философ поспешно проглатывает остывшую бурду, оба замолкают.
– Я напоминаю тебе, Фульхенсио, – говорит донья Эдельмира, раскланявшись с доном Авито, – что тебе обязательно нужно пойти сегодня к нотариусу…
– О, в самом деле! Ты – просто моя память, мне бы и в голову не пришло!..
– Голова ты голова! Ведь если бы ты не пошел…
– Ну как же! Сгинули бы пять тысяч песет!
– А потом меня бы обвинял… Ну разве можно быть таким беспамятным!
– Ты моя память…
– И твоя воля…
– Ну уж, знаешь ли, батюшка мой, то есть, я хочу сказать, матушка моя!
– Да-да, так оно и есть, почему бы сеньору об этом нe узнать…
– Нет, вы подумайте! Я мог потерять пять тысяч песет… Благослови тебя бог, память моя!
– Бог? – вопрошает дон Авито, когда дверь закрывается за доньей Эдельмирой.
– Я вам не раз говорил, что вы слишком уж щепетильны насчет господа бога, у вас какая-то теофобия, вроде болезни, а кроме того, с каждым надо говорить на понятном для него языке, иначе не будет взаимопонимания. Да и, в конце концов, велика важность помянуть бога для красного словца!..
– Однако же…
– Ну, а как еще объясняться с женщинами?
– О, женщина – тормоз всякого прогресса!.. Она почти не рассуждает…
– А делает вид, что все воспринимает…
– Она неудавшийся мужчина…
– Антисверхчеловек…
Дуэт продолжается в таком же духе, а под конец дон Фульхенсио, вспомнив Сократа в Платоновых диалогах, изрекает:
– Так вы согласны, Карраскаль, что мужчина представляет разум, а женщина – инстинкт?
– Конечно!
– Что женщина олицетворяет традицию, а мужчина – прогресс?
– Разумеется!
– Что женщина – это память, а мужчина – интеллект?
– Выходит, так.
– Что женщина представляет природу, а мужчина – разум человечества?
– Так оно и есть.
– Тогда решено: женщиной рождаются, а мужчиной становятся! – торжествующе восклицает дон Фульхенсио.
– Несомненно.
– А брак, как это ни прискорбно, друг мой, союз – природы с разумом, осмысление естества и объестествление мысли. Муж – прогресс традиции, а жена – традиция прогресса.
Карраскаль молча смотрит на simla sapiens, которая как будто смеется, потом переводит взгляд на плакат «Если бы не было людей, их стоило бы выдумать», а философ меж тем вытирает рот тыльной стороной ладони.
Когда дон Авито приходит домой, его антисверхчеловек целует Роситу в шейку, а та заливается хохотом от щекотки, и на все это взирает из своего угла Аполодоро, гений. с грустными главами.
Примерно в то же время в кабинет дона Фульхенсио входит его жена.
– Послушай, Фульхенсио, какого черта вы тут часами плетете всякий вздор?
– Да ты что? Вздор?
– А чем же еще могут заниматься два болтуна, у которых только и дела, что языки чесать?
– Ну, знаешь ли…
– Да-да, прекрасно я все понимаю; я тысячу раз тебе говорила уже о твоих дурацких теориях…
– Но ты же исключение…
– Нет, это ты исключение, Фульхенсио. Не надоело тебе еще перемывать косточки нам, женщинам?
– Да что это тебе взбрело в голову?
– Брось, Фульхе, ну-ка признайся, о чем вы тут сейчас сплетничали?
– Мы говорили о науке…
– Ничего себе! Вы уже злословие называете наукой!
– Да какая муха тебя укусила, Мира? К тому же ты у меня еще такая аппетитная!..
– Ладно-ладно, я вижу, ты мне заговариваешь зубы, увиливаешь, спровадить хочешь. Ты это брось, пойдем-ка, почитаешь мне, а потом прострочишь кое-что на машинке…
– Однако…
– Ничего-ничего, не беспокойся, я никому не скажу. Оставь эту чушь, идем!
VIII
Прошло время, и Аполодоро подрос уже настолько, что дон Фульхенсио счел своевременным назначить день для личной беседы с воспитуемым. Пока что он видел мальчика лишь мельком.
И вот наступил этот торжественный, волнующий день Философ ожидает будущего гения в таинственном полумраке кабинета, сидя в кожаном кресле возле simia sapiens, наполовину скрытый ворохом книг, покрывающих стол. Аполодоро входит, сердце его трепещет, и поначалу, пока глаза не освоились с полумраком, он видит только апостольское лицо дона Фульхенсио с обвислыми усами и полузакрытыми глазами, окруженное нимбом смягченного занавесками света. Философ разглядывает бледного долговязого юношу, у которого руки болтаются, будто развинченные в суставах, а верхняя губа вздернута, из-за чего рот слегка приоткрыт.
– Мой сын! – возглашает дон Авито, указывая на сына обеими руками, как торговец, демонстрирующий товар.
– Наш Аполодоро, – спокойным голосом уточняет дон Фульхенсио и, поскольку Аполодоро молчит, добавляет: – Так-так… так-так… он вырос!
– Большое спасибо! – бормочет Аполодоро, продолжая стоять столбом.
– Так-так… – говорит философ, встает и принимается ходить взад-вперед по комнате. – Садись!
– А я? – спрашивает дон Авито.
– А вы… лучше, пожалуй, оставьте нас одних.
Отец подходит к наставнику и сердечно жмет ему руку, как бы говоря: «Я оставляю вам это мое творение, будьте с ним поласковей», и, не смея взглянуть на сына, уходит. Аполодоро сидит прямо, руки держит на коленях.
– Так-так… – повторяет философ, останавливается возле Аполодоро, кладет руку ему на голову, так что юнца пробирает дрожь от этой самой части тела до ног, и внимательно разглядывает будущего гения, сердце которого вот-вот выпрыгнет из груди, а невидящий взгляд устремлен в пустоту. – Так-так, молодой человек, значит, ты и есть Аполодоро, наш Аполодоро?
Юноша задыхается от волнения и вспоминает почему-то несчастного кролика, настолько ему не по себе от испытующего взгляда философа.
– Но, будь любезен, скажи что-нибудь.
– Что-нибудь! – эхом откликается Аполодоро.
– Черт возьми, да ты не лишен остроумия! – милостиво улыбается дон Фульхенсио.