Страница 6 из 6
Миф тоже вырывает вещи из их обычного течения, когда они то несоединимы, то непонятны, то не изучены в смысле их возможного дальнейшего существования, и погружает их, не лишая реальности и вещественности, в новую сферу, где выявляется вдруг их интимная связь, делается понятным место каждой из них и становится ясной их дальнейшая судьба.
c) Все на свете есть миф.
В связи с этим особенное значение приобретает самый термин «отрешенность». Сейчас мы можем сказать, что он далеко не точно выражает свой предмет, так как это — настолько же отрешенность, насколько и образная конкретность. В самом деле, с точки зрения чего тут говорится об отрешенности? Отрешенность тут — от чего? От обычной идеи, обычных вещей и явлений, сказали мы. Но что такое обычная идея и что такое обычные вещи? Не есть ли это простая условность? Не бывает ли так, что одна и та же вещь в одно время обычна, а в другое время — совершенно необычна и неожиданна? Конечно, содержание этого термина есть нечто в величайшей мере относительное и условное. Обычное иной раз оказывается чрезвычайно загадочным, даже чудесным, из ряда вон выходящим, а ведь оно остается все тем же обычным. Ясно, что лучше говорить не о мифической отрешенности, но о том, что все на свете вообще, все существующее, начиная от мельчайшей и ничтожнейшей вещи и кончая миром в целом, есть та или иная степень или качество мифической отрешенности. То, что мы называем обычным течением вещей, есть тоже результат некоего нашего мифического взгляда, так как и здесь вещи все же не даны в своих изолированных функциях и не даны как отвлеченные понятия, но мы видим некую их подчиненность тем или другим идеям, пусть не очень ярким и не очень глубоким.
Каждый цвет, каждый звук, каждое вкусовое качество уже несомненно обладает мифическим свойством. Так, краски кажутся холодными, теплыми, жесткими, мягкими, звуки — острыми, тяжелыми, легкими, задушевными, строгими и т.д. Мифическая «отрешенность», таким образом, есть форма в высочайшей мере универсальная; и нет ни одной вещи, которую мы воспринимали бы только как голое и отвлеченное понятие. Живая вещь, вот эта бумага, эти карандаши и перья, эта комната — всегда воспринимаются как вещи, наделенные тем или другим личным, социальным или иным глубинно-выразительным содержанием и все в той или другой мере причастны бытию мифическому. По-вашему, может быть, и еврейская миква не есть глубинно-выразительный миф? И даже то, что бывает после обрезания?.. Евреи знают, о чем я сейчас говорю.
Из всего вышесказанного следует, что «мифическая отрешенность» есть просто отрешенность от чисто отвлеченного и дискретного существования. Она есть та специальная сфера, в которую погружаются отвлеченные понятия, чтобы превратиться в живые вещи живого восприятия. Миф, видели мы, есть живое, выразительное и символически-выразительное, интеллигентно-выразительное бытие. Вещь, ставшая символом и интеллигенцией {9}, есть уже миф. Таким образом, миф и мифическая отрешенность дает все те раздельно указанные нами выше признаки мифа в некоем неделимом единстве. Отрешенность станет понятной, когда весь предыдущий анализ синтезируется в одну категорию, вскрывающую существо мифа, и когда мы получим диалектическое воссоединение всех указанных выше черт в единую и неделимую структуру. Отбросивши поэтическую отрешенность и оставшись на почве реальных вещей, мы видим теперь, что реальные вещи тоже суть как-то понимаемые вещи. Есть научное их понимание, есть религиозное их понимание. Есть и мифологическое их понимание. Заключается оно — в наипростейшей биологически-интуитивной непосредственности соприкосновения сознания и вещей. Без этого нет и самих живых вещей опыта.
Но эта изначально-жизненная интуиция только указывает нам, что порознь найденные нами выше существенные свойства мифа должны быть еще раз пересмотрены с этой новой точки зрения, и притом так, чтобы все они слились в одну категорию, в один структурный лик мифа. В мифической отрешенности нет ни отдельно жизненности, ни отдельно выраженности, ни отдельно интеллигенции и т.д. Есть что-то одно общее и единое, где все эти элементы сливаются в одну неделимую категорию. Синтетичность и жизненная непосредственность и наивность мифа повелительно требуют именно такого вскрытия мифического отрешения.
…
Примечания
1. Выражение — одна из основных категорий Лосева не только в теории мифологии, но и в общефилософской и религиозной позиции в целом, связанной с доктриной православного энергетизма, т.е. с учением о разных формах энергийного выражения сущности в их иерархизированной цельности, когда сущность явлена в эйдосе, эйдос — в мифе, миф — в символе, символ — в личности, а личность — в энергии сущности. Диалектика выражения связана с толкованием в православии взаимоотношений между тремя лицами Божества и между Богом и тварью. Особое значение имеет выражение в лосевской философии языка. Область выражения непосредственно связана у Лосева с эстетикой, которая часто толкуется (например, у К. Фосслера и Б. Кроче) именно как наука о выражении, отсюда — название фундаментального восьмитомного труда Лосева «История античной эстетики» (а не «философии»), так как, по Лосеву, «<…> принципиально не может быть у греков философии, которая не была бы эстетикой».
2. Стихотворение А.В. Кольцова «Лес (Посвящено памяти А.С. Пушкина)».
3. «Голубой Цветок» у Новалиса — символ идеальной жизни как поэзии и любви на сказочном острове Атлантида в противовес рассудочной и прозаической жизни в современной ему Германии; введен в романе «Генрих фон Офтердинген», построенном как внутренняя полемика с гетевским «Вильгельмом Мейстером».
4. Откр. 12,1.
5. Это понимание художественной (поэтической) формы связано, видимо, с теорией Вяч. Иванова о линиях восхождения и нисхождения в — соответственно — зачатии и рождении художественного произведения и об их синтезе в акте художественного воплощения (выражения). См.: Границы искусства // Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 187—229. В другой работе Лосев интерпретирует это учение Вяч. Иванова следующим образом: «Это (художественная форма. — Л.Г.) не просто извне видимая вещь, но она переполнена внутренними энергиями, вращающимися в самих себе, и прикосновение к ней переполняет также и душу этими энергиями, и эти энергии и в душе как бы вращаются в круге» (Диалектика художественной формы. М., 1927. С. 175).
6. «Вкус есть способность судить о предмете или о способе его представления на основании удовольствия или неудовольствия, свободного от всякого интереса. Предмет такого удовольствия называется прекрасным» (Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1966. Т. 5. С. 212.)
7. В кн.: «в мире».
8. Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени. // Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1976. С.90, 135.
9. Интеллигенция — активный лосевский термин, восходящий к Платону и, видимо, к Фихте (Первое введение в наукоучение, § 5—6), означающий для-себя-бытие, т.е. сферу самосознания и самоощущения в противоположность просто бытию, нуждающемуся в том, чтобы кто-то другой, извне, его переживал и формулировал.