М.Новоселов

Сознание противоречий, наполняющих жизнь человека, и невозможности разрешить их - во все времена и вызывало столько болезненных жалоб на бедственность жизни, жалоб, вырывавшихся из груди всех наиболее великих и благородных людей, поэтов и мыслителей.

На это жалуются поэты всех времен. Жалоба эта не есть просто какое-либо произведение нездоровой культуры, вызывающей потребности и желания, которых она не в состоянии удовлетворить. Нет, тон этой тоскливой жалобы проходит именно в народных песнях, этом самом непосредственном выражении естественного народного духа, и в этом-то именно и заключается вся трогательность этих песен и содержащихся в них мыслей. И притом тон этой жалобности мы находим не только у народов, которые уже от природы несколько наклонны к тоскливости; мы находим его также и у народов, которые отличались самыми светлыми взглядами и самою полною отзывчивостью к жизни и ее благам и радостям, именно у греков. Уже старый Гомер жаловался на это:

"(Ибо) из тварей, которые дышат и ползают в прахе, / Истинно в целой вселенной несчастнее нет человека".

И заявление Феогниса, что лучше для нас было бы никогда не родиться или, по крайней мере, насколько возможно скорее умереть после рождения - то и дело повторяется в различных выражениях. Даже Плиний, вообще столь краткий и скупой на слова, становится красноречивым, когда изображает человеческую бедственность: "Нет ничего бедственнее и в то же время нет ничего высокомернее человека. При всех столь многих и столь великих бедствиях самое лучшее для него заключается в том, что он может отнять у себя жизнь".

И замечательно, что, как глубокое сознание нравственной немощи человека сопровождало и сопровождает обыкновенно жизнь людей, особенно ревнующих о нравственном возрождении, особенно богатых нравственными стремлениями, так сознание бедственности жизни часто рождается в душах людей, живущих среди самого полного благосостояния.

Это чувство было испытано и высказано с трогательной искренностью женщиной, которая не могла не чувствовать глубокой бедственности человеческой участи вопреки всем обольщениям нашей суетности.

"Ты спрашиваешь меня, мое милое дитя, всегда ли я ощущаю искреннюю любовь к жизни, - писала к своей дочери мадам де-Севиньи. - Признаюсь, я нахожу в жизни жгучие скорби, но еще более испытываю отвращение к смерти: ею окончить здесь кажется мне таким несчастьем, что, если бы возможно было возвратиться назад, я ничего лучшего не пожелала бы. На мне лежат обязанности, которые тяготят меня; я запутана в жизни без моего согласия; надобно из этого выйти, это меня подавляет. Но как я выйду, куда и какою дверью? Когда это будет и по какому распоряжению? В этих помыслах я теряюсь, и нахожу смерть столь страшною, что и жизнь больше ненавижу за то, что она ведет к смерти, чем за те шипы, которыми она усеяна". (От 16 марта 1672 года).

Оставим свидетелей далекого прошлого и прислушаемся к голосам наших дней. Вот перед нами признания современника, всем хорошо знакомого.

"Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба - и только на первых порах мы, занятые всякими случайностями, вздором, самими собой - не чувствуем ее черствой руки", - пишет И.С. Тургенев. "Пока можно обманываться и не стыдно лгать - можно жить и не стыдно надеяться. Истина - не полная истина - о той (т.е. полной) и помину быть не может, - но даже та малость, которая нам доступна - замыкает тотчас нам уста, связывает нам руки, сводит нас "на нет".

Тогда одно остается человеку, чтобы устоять на ногах и не разрушиться в прах, не погрязнуть в тине самозабвения... самопрезрения: спокойно отвернуться от всего, сказать: довольно! - и, скрестив на пустой груди ненужные руки, сохранить последнее, единственно доступное ему достоинство сознания собственного ничтожества, то достоинство, на которое намекает Паскаль, когда он, называя человека мыслящим тростником, говорит, что, если бы целая вселенная его раздавила - он, этот тростник, был бы все-таки выше вселенной, потому что он бы знал, что она его давит, а она бы этого не знала. Слабое достоинство! Печальное утешение! Как ты ни старайся проникнуться им, поверить ему - о ты, кто бы ни был, мой бедный собрат, - не отразить тебе тех грозных слов поэта: "наша жизнь - одна бродячая тень; жалкий актер, который рисуется и кичится какой-нибудь час на сцене - а там пропадает без вести; сказка, рассказанная безумцем, полная звуков и ярости - и не имеющая никакого смысла" (Макбет). "Но разве нет великих представлений, великих утешительных слов: "Народность, право, свобода, человечество, искусство?" - задает вопрос И.С. "Да, - отвечает он, - эти слова существуют, и много людей живет ими и для них. Но все-таки мне сдается, что, если бы вновь народился Шекспир, ему не из-за чего было бы отказаться от своего Гамлета, от своего Лира.

Его проницательный взор не открыл бы ничего нового в человеческом быту: все та же пестрая и в сущности несложная картина развернулась бы перед ним в своем тревожном однообразии. То же легковерие и та же жестокость, та же потребность крови, золота, грязи, те же пошлые удовольствия, те же бессмысленные страдания во имя... ну, хоть во имя того же вздора, две тысячи лет тому назад осмеянного Аристофаном, те же самые грубые приманки, на которые так же легко попадается многоголовый зверь - людская толпа, те же ухватки власти, те же привычки рабства, та же естественность неправды - словом, то же хлопотливое прыганье белки в том же старом, даже не подновленном колесе... Шекспир опять заставил бы Лира повторить свое жестокое: "нет виноватых", - что другими словами значит: "нет и правых" - и тоже бы промолвил: довольно! и тоже бы отвернулся".

"Но искусство?.. красота?.." - продолжает Тургенев. "Да, это сильные слова; они, пожалуй, сильнее других мною выше упомянутых слов. Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89 года. Мне могут возразить (и сколько раз уже слышались эти возражения!), что и сама красота дело условное, что китайцу она представляется совсем иначе, чем европейцу... Но не условность искусства меня смущает; его бренность, опять-таки его бренность, его тлен и прах - вот что лишает меня бодрости и веры. Искусство, в данный миг, пожалуй, сильнее самой природы, потому что в ней нет ни симфонии Бетховена, ни картины Рюисдаля, ни поэмы Гете - и одни лишь тупые педанты или недобросовестные болтуны могут еще толковать об искусстве, как о подражании природе; но в конце концов природа неотразима; ей спешить нечего, и рано или поздно она возьмет свое. Бессознательно и неуклонно покорная законам, она не знает искусства, как не знает свободы, как не знает добра; от века движущаяся, от века преходящая, она не терпит ничего бессмертного, ничего неизменного... Человек ее дитя, но человеческое - искусственное - ей враждебно, именно потому, что оно силится быть неизменным и бессмертным.

Человек - дитя природы: она - всеобщая мать, и у нее нет предпочтений: все, что существует в ее лоне, возникло только на счет другого и должно в свое время уступить место другому - она создает, разрушая, и ей все равно: что она создает, что она разрушает - лишь бы не переводилась жизнь, лишь бы смерть не теряла прав своих... а потому она так же спокойно покрывает плесенью божественный лик фидиасовского Юпитера, как и простой голыш, и отдает на съедение презренной моли драгоценнейшие строки Софокла. Люди, правда, ревностно помогают ей в ее истребительной работе; но разве не та же стихийная сила, не сила природы сказалась в палице варвара, бессмысленно дробившего лучезарное чело Аполлона, в звериных воплях, с которыми он бросал в огонь картину Апеллеса?" "Где же нам, бедным людям, бедным художникам, - печалуется И.С., - сладить с этой глухонемой, слепорожденной силой, которая даже не торжествует своих побед. А идет, идет вперед, все пожирая? Как устоять против этих тяжелых, грубых, бесконечно и безустанно надвигающихся волн, как поверить, наконец, в значение и достоинство тех бренных образов, которые мы, в темноте, на краю бездны, лепим из праха и на миг?"

"Человеку одному дано "творить"... но странно и страшно вымолвить: мы творцы... на час, как был, говорят, калиф на час. В этом наше преимущество - и наше проклятие: каждый из этих "творцов" сам по себе, именно он, не кто другой, именно это я, словно создан с преднамерением, с предначертанием; каждый более или менее смутно понимает свое значение, чувствует, что он сродни чему-то высшему, вечному - и живет, должен жить в мгновенье и для мгновенья. Сиди в грязи, любезный, и тянись к небу! Величайшие из нас - именно те, которые глубже всех других сознают это коренное противоречие; но в таком случае - спрашивается - уместны ли слова: величайший, великий?"