Страница 22 из 28
Преподаванием Алексею Николаевичу, кроме Ее Величества, занимались Е. А. Шнейдер, Жильяр и Клавдия Михайловна Битнер, приехавшая в Тобольск вместе с Кобылинским, очень образованная и милая женщина, искренне любившая Царскую Семью и помогавшая Кобылинскому переносить стойко все огорчения и мучения его тяжелой службы" [3, 70-71; ср.7, 66-68; см. также 4,77-79], И действительно, ничто, казалось не омрачало жизни царственных узников. Изо дня в лень Император аккуратно записывает в свой дневник: "дивный день" — прогулка — обед — чтение художественной или исторической литературы — игра в кости или карты — дождь — обедня — прогулка — и так далее...
Однако эта безмятежная жизнь Царской Семьи продолжалась недолго. По мере изменения политической ситуации в стране я постепенной утраты власти Временным Правительством ухудшалось и положение царственных узников.
1(14) сентября в Тобольск в качестве нового комиссара Временного Правительства прибыл В. С. Панкратов. Кобылинский, перешедший теперь в его подчинение, отозвался о нем довольно высоко: "Панкратов был человек умный, развитой, замечательно мягкий" [8,55; ср.7,68]. Но вот сопровождавший его помощник, А. В. Никольский, был грубым и лишенным воспитания человеком (7,68; 8,55).
Об этом периоде жизни Императорской Семьи в Тобольске лучше всего пишет Пьер Жильяр. Не считая нужным пересказывать его свидетельство, обратимся и на этот раз непосредственно к оригиналу.
"В сентябре, — пишет Жильяр, — в Тобольск приехал комиссар Панкратов, присланный Керенским. Его сопровождал в качестве помощника Никольский, бывший политический ссыльный, как и сам Панкратов. Последний был человек довольно образованный, по природе добрый и мягкий — тип сектанта-фанатика. Он произвел хорошее впечатление на Императора, благодаря чему его сразу полюбили и дети. Но зато Никольский был настоящее грубое животное, и вся деятельность его носила в высшей степени злостный характер. Едва успев прибыть, он потребовал от полковника Кобылинского, чтобы нас всех заставили сняться. На возражение же полковника, что такие фотографические снимки совершенно излишни, так как все солдаты хорошо нас знают еще с Царского Села, Никольский заявил: "Нас заставляли исполнять это прежде, а теперь их очередь проделать то же". Пришлось пройти через эту процедуру, и с тех пор каждого из нас снабдили свидетельством личности с фотографической карточкой и с номером по списку.
Церковные службы справлялись сначала в доме, в большом зале верхнего этажа. Священнику Благовещенской церкви с диаконом и четырьмя монахинями Иоанновского монастыря было разрешено являться в дом для богослужения. Но за неимением Престола и антиминса нельзя было служить обедню. Это было огромным лишением для Царской Семьи. Наконец, 21 сентября, в день праздника Рождества Пресвятой Богородицы, узникам позволили в первый раз отправиться в церковь. Впоследствии, к сожалению, и это утешение крайне редко выпадало на их долю. В эти дни вставали очень рано и, собравшись на дворе, выходили через калитку в городской сад, в который проходили между двух шпалер солдат. Затем в пустой церкви, едва освещенной несколькими свечами, мы присутствовали за ранней Литургией, на которую строго было запрещено допускать народ. До дороге в церковь или на обратном пути мне часто приходилось видеть, как люди при проходе Императора крестились и падали на колени. Да и вообще, жители Тобольска все время выказывали столь горячую привязанность, столь глубокую преданность Царской Семье, что для того, чтобы воспрепятствовать народу, проходившему мимо дома, снимать шапку и креститься, часто требовалось вмешательство караульных постов" [7,68-693].
Удивительным свидетельством о религиозной стороне жизни Царской Семьи является отрывок из воспоминания Панкратова, человека, которого никак нельзя было заподозрить в церковности. "На воле мне много приходилось слышать о том, что семья Николая II очень религиозна,, что этим и объяснялось то влияние, которое имел Григорий Распутин на Царскую Семью. Но религиозность слишком различно понимается людьми, и в данном случае судить об этом более чем трудно. Эта духовно-нравственная потребность царственных пленников сначала удовлетворялась тем, что богослужение совершалось в зале губернаторского дома, т. е. в том же доме, где жила семья бывшего Царя. И в ближайшую субботу мне первый раз пришлось присутствовать на всенощной.
Всю работу по обстановке и приготовлению зала к богослужению брала на себя Александра Феодоровна. В зале она устанавливала икону Спасителя, покрывала аналой, украшала их своим шитьем и пр. В 8 часов вечера приходил священник Благовещенской церкви и четыре монашенки из Ивановского монастыря. В зал собиралась свита, располагаясь по рангам в определенном порядке, сбоку выстраивались служащие, тоже по рангам. Когда бывший Царь с Семьей выходил из боковой двери, то и они располагались всегда в одном н том же порядке: справа Николай II, рядом Александра Феодоровна, затем Алексей и далее княжны. Все присутствующие встречали их поясным поклоном. Священник и монашенки тоже. Вокруг аналоя зажигались свечи. Начиналось богослужение. Вся семья набожно крестилась, свита и служащие следовали движениям своих бывших повелителей. Помню, впервые на меня вся эта обстановка произвела сильное впечатление. Священник в ризе, черные монашки, мерцающие свечи, жидкий хор монашенок, видимая религиозность молящихся, образ Спасителя. Вереница мыслей сменяла одна другую...
О чем молится, о чем просит эта бывшая царственная семья? Что она чувствует? — спрашивал я себя.
Монашки запели: "Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение"... Вся семья Николая II становится на колени и усердно крестится. За нею падают на колени и все остальные. В то время мне казалось, что вся семья бывшего Царя искренне отдается религиозному чувству и настроению" [10.1323].
Но — вернемся к воспоминаниям Жильяра: "Итак, жизнь мало-помалу налаживалась и нам удалось возобновить занятия с Наследником и двумя младшими Великими Княжнами. Уроки начинались с девяти часов и продолжались до одиннадцати, затем шли на прогулку, в которой всегда принимал участие и Император. В час все собирались к завтраку. Только Императрица, когда она себя плохо чувствовала, завтракала и обедала у себя вместе с Алексеем Николаевичем. К двум часам мы снова выходили и гуляли до четырех.
Когда дни сделались холоднее, мы стали забираться на крышу оранжереи, чтобы немного погреться на солнце. Позднее мы даже устроили там две скамейки и на них-то в течение всей долгой зимы и ранней весны мы проводили свои лучшие часы.
Император страдал от недостатка физического труда. Полковник Кобылинский, которому он на это пожаловался, приказал привезти березовые стволы, купил пилы и топоры, и мы могли теперь заготовлять дрова, в которых так нуждались на кухне, а также в доме для топки наших печей. Эта работа на открытом воздухе являлась для нас большим развлечением за время нашего пребывания в Тобольске. Великие Княжны в особенности горячо пристрастились к этому новому спорту. После чая возобновлялись уроки и оканчивались к половине седьмого вечера. В половине восьмого обедали, а пить послеобеденный кофе поднимались в большой зал. Мы все были приглашены проводить вечера в кругу Царской Семьи, и вскоре это вошло в привычку для большинства из нас. Устраивали игры и всячески старались найти способ рассеять как-нибудь узников в тяжелом однообразии их жизни. Когда настали большие морозы, зал от холода стал нежилым, и мы нашли себе пристанище в соседней комнате, в гостиной Государыни. представлявшей во всем доме единственный уютный уголок. Император часто читал вслух, в то время как великие Княжны работали над каким-нибудь рукоделием или же играли с нами. Императрица обыкновенно играла одну или две партии в безик с генералом Татищевым, а затем бралась в свою очередь за работу или же лежала, вытянувшись на кресле.
И вот в такой-то мирной, чисто семейной обстановке мы проводили долгие зимние вечера, как бы затерянные в необъятных просторах Сибири.
Одним из самых больших лишений за время жизни в Тобольске было почти полное отсутствие всяких известий. Письма доходили до нас крайне неправильно и с огромным опозданием.
Император с тревогой следил за развертывавшимися в России событиями. Он видел, что страна стремительно идет к своей гибели. Был миг, когда у него промелькнул снова луч надежды, — это в то время, когда генерал Корнилов предложил Керенскому идти на Петроград, чтобы положить конец большевистской агитации, становившейся день со дня на день все более угрожающей. Безмерна была печаль Царя, когда Временное Правительство отклонило и эту последнюю попытку и спасению родины. Он прекрасно понимал, что это было единственное еще средство избежать неминуемой катастрофы. Тогда я в первый раз услышал от Государя раскаяние в своем отречении. Ведь он принял это решение лишь в надежде, что желавшие его удаления сумеют все же продолжить с честью войну и не погубят дела спасения России.