Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова. Материалы международной конференции

Страница 1 из 33

Метафизика исповеди

Пространство и время исповедального слова

Материалы международной конференции

Санкт-Петербург, 26-27 мая 1997 г.

Санкт-Петербург

1997

ПЕРВЫЙ РОССИЙСКИЙ ФИЛОСОФСКИЙ КОНГРЕСС

Санкт-Петербургское отделение Института человека РАН

Санкт-Петербургский государственный университет

Санкт-Петербургский филиал Института истории естествознания и техники РАН

Международная кафедра (ЮНЕСКО) философии и этики в Санкт-Петербурге

Балтийский государственный технический университет

Санкт-Петербург

1997

ББК 87

М 18

Организационный комитет конференции:

Т.В. Артемьева

М.И. Микешин

В.Л. Рабинович

Ю.Н. Солонин

Г.Л. Тульчинский

М.С. Уваров

Отв. редактор сборника – М.С. Уваров

Издание подготовлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда

Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова: Материалы межд. конференции. Санкт-Петербург, 26-27 мая 1997 г. / Артемьева Т.В., Исупов К.Г., Тафинцев А.И. и др.; отв ред. М.С. Уваров. - СПб.: С.-Петерб. отделение Ин-та человека РАН, 1997. - 120 с. - (Первый Российский философский конгресс)

Ин-т человека РАН (СПб отделение)

Источник публикации: http://anthropology.ru

mergeFB2.exe, FictionBook Editor Release 2.6

01 March 2013

0091FE88-8EDB-42EE-A0A0-912A80A2F851

0.6

Введение

В сборник материалов международной конференции вошли работы российских и зарубежных исследователей, посвященные смыслам исповедального слова в культуре.

При обсуждении задач и “стратегии” конференции организационный комитет сознательно не пошел по наиболее очевидному пути – пути традиционной теолого-философской дискуссии, обсуждения межконфессиональных различий в интерпретации темы исповеди, религиозного покаяния и т.п. По нашему мнению, исповедальное слово в культуре выходит за рамки чисто религиозной проблематики, хотя и не может состояться без веры. Искренность и неотторжимость религиозного опыта от слова исповеди проявляет, проясняет его необходимость во всем многообразии человеческой жизни.

Время такого разговора давно наступило. Кончается XX век. Подведение итогов актуально не только в сферах зримых, вещных, но и в тех предельно напряженных областях духовного опыта, которые даруются честным, искренним и не терпящим гордыни словом исповеди.

В последние годы исповедальное слово скорее становится расхожей монетой в руках ловких “просветителей”, чем искренним жестом раскаявшейся души. Исповедываться стало модно и престижно. И ничего, что за лживым раскаянием и внешней атрибутикой “воцерковления” все чаще скрывается пустота сердца и ловкий обман, а слово исповеди проявляется в виде нарочитого самолюбования.

“Исповедываться” вдруг начинает каждый второй политик, далекий от раскаяния за прошлые и нынешние грехи, но пекущий свой православный имидж как горячие пирожки. При этом в абсурдистском пафосе всячески оправдывается и обосновывается отказ от покаяния за преступления своих духовных наставников. Или появляется некая эстрадная дива, разумеющая под исповедью винегрет из поп-музыки, Нового и Ветхого Заветов, белого “Мерседеса”, пронзительной поэзии Цветаевой и своей-де страдающей души. При этом наши исповедники не замечают, как сбиваются на менторский тон, подменяют интимное слово исповеди громом публичной проповеди, на которую уж никакого права не имеют. Девальвация идей раскаяния, покаяния, исповеди - одна из трагических отметин российского духовного бытия конца XX века.

Оргкомитет отмечает, что авторы данного сборника, хорошо понимая всю сложность обсуждаемого вопроса, находят достаточное количество нетривиальных шагов на пути к осмыслению темы исповеди в культуре.

Открывает книгу первый раздел, в котором даются интерпретации понятия “исповедь”. В христианской традиции существует не до конца проясненная проблема неразличенности духовных опытов покаяния, исповеди, исповедания, раскаяния. Важные аспекты этой проблемы подвергнуты детальному рассмотрению. Не случайно и заинтересованное внимание авторов к теме молчания и его преодоления в слове исповеди. С одной стороны, “изреченное слово” по самому определению не может дать совершенной истины. Но с другой стороны, исповедь – вербальный, “озвученный” акт раскаяния. Эта своеобразная дилемма обсуждается авторами сборника. Второй раздел посвящен российскому духовному опыту. Отечественная традиция исповеди исключительно богата. Многие ее составляющие анализируются участниками конференции. Центральное место в разделе занимают размышления о философской составляющей покаяния и о мировоззренческих аберрациях исповедального слова в русской культуре. В третьем разделе сборника расшифровке подлежит проблема взаимосвязи творчества и исповеди. Главный мотив данного раздела – выяснение содержательного смысла критериев “подлинного” и “неподлинного” существования текстов культуры, определение исповедального слова как источника творческой деятельности. Заключает сборник библиографический список литературы по теме “Метафизика исповеди”, подготовленный К. Исуповым и М. Уваровым.

Учитывая необходимость максимального сохранения авторской интонации в подходе к исповедальному слову, мы сочли возможным ограничиться лишь самой необходимой правкой принятых к публикации материалов. Оргкомитет конференции надеется на продолжение разговора, начало которому положено этой небольшой книжкой.

Михаил Уваров,

председатель оргкомитета конференции

Раздел 1. Между культом и культурой

К.Г. Исупов. Исповедь: к определению термина

Исповедь – 1) церковный или общинный ритуал самоотчета; 2) литературно-публицистический и философский жанр. Среди древнейших мотиваций исповедь числит освобождение от опасной или сенсационной правды (герой сказки поверяет земляной ямке секрет об ослиных ушах царя; ср. дыромоляи), но такая правда порождает лишь слух и сплетню, сплетая сюжетику нарратива о внешнем мире. Подлинной этической инициацией и делом чести исповедь становится в масштабах внутреннего опыта самосознания, основанного на личной тайне (“я”, семьи, дома), которая в таинстве покаяния обменивается на покаянный “отпуск” (возврат) к догреховному представительству Вышней Тайне. Для христианского мироотношения исповедность - центральный принцип богочеловеческого диалога в истории и идеальная норма мирского общения. Институции религий спасения акцентируют в пасторской практике либо заземленную прагматику модели “учитель/ученик” (буддизм, ислам), либо варианты христианского принципа посредничества: юридического (католицизм), договорного (протестантизм) и святовестительного (православие). Этой триаде соответствуют и представления о мере вмешательства Провидения в дольние судьбы, об уровне полноты исповедной откровенности, о конфессиональной гарантии ее неразглашения исповедником.

На фоне овнешненной совести, предъявленной католику, православный более свободен в выборе форм покаянного поведения: от публичного признания пред “миром” до молитвенной самоказни. Западному принуждению к регулярной исповеди противостоит русская привычка органической доверительности и национальный навык острого сочувствия. Эти качества не говорят об особом исповедном приоритете православного народа перед другими этносами, но объясняют пафос авторской откровенности русских художников и мыслителей. Профессиональная русская философия своим рождением обязана назревшей к началу XIX в. трагической потребности самовыражения. Первое “Философическое письмо” Чаадаева - не сокрушение о личном грехе, а панорама греховной неопознанности Россией своей исторической провиденции; зато “Апология сумасшедшего” насыщена патриотическим пафосом покаяния в “странной любви” к необщей истине и апофатической интонацией вины непонятого гражданина. Смесь мессианской гордыни и смирения (до самоуничижения) определяет фактуру литературной (от исповедей XYIII в., Гоголя и Лермонтова до массовой

эксплуатации жанра в XX столетии) и философской исповеди (от В.Печерина, П.Чаадаева и М.Бакунина до Л.Шестова, В.Розанова и Н.Бердяева). Исповедь как таинство и литературный жанр исполняются в разных жизненных планах, но имеют общую творческую задачу и общую деятельностную структуру. По П.Флоренскому, человек устроен исповедно: в наивной душе мытарствует немота грешного тела; в духе мучается ужасом расщепления коснеющее “я”, и вся богоподобная троичность микросома одержима словом исповедального самопризнания, чтобы вернуться, через катарсис искомой идентичности, к целостному бытию под Божьим небом и на Божьей Земле. Внутренняя энергия исповеди каждый раз заново собирает человека быта и человека искусства (а также героя текста) в том неотменяемом топосе жизненного мира, в котором они призваны к взаимно-творческому богочеловеческому со-деланию. Масштаб исповедного мироощущения задан Августином: в пространстве души автора-героя манихейство и христианство - не просто биографические вехи на пути к Истине, но мировые стихии в последнем поединке. Боэций, Петрарка, Абеляр еще сохраняют черты исповедного эпоса, но уже Просвещение (Руссо) обытовляет исповедные ценности, что привело к превращению исповеди к эстетически самоценной повествовательной игре (Ш.де Лакло, А.Мюсе, Мериме).