Страница 12 из 33
Таким образом, исповедь – сюжет человеческого измерения бытия как "бытия-под-взглядом", сюжет стремления быть соотнесенным, правильно понятым, стремления объясниться. И это стремление может проявляться по-разному. Например, действительно, эксгибиционистски, как самозванное навязывание себя. Причем, не обязательно ограничивая себя словом, а дополняя его жестом, позой, поведением.
Еще одно воспоминание... Договорились с коллегой встретиться и обсудить материалы очередного сборника. Прихожу к нему в условленное время, звоню. Долго не открывают. Потом слышу в квартире зазвучала музыка. Звоню еще - открывает жена, указывает на дверь одной из комнат: "Он там". Захожу, звучит мощный хорал, "Он" сидит с ногами на диване под окном лицом к двери, в руках книга. Демонстративно, в упор меня не замечает. Поприветствовал его. В ответ: "А, это ты... А я работаю." Встал. -"Какую музыку тебе поставить?". – "Да я, – говорю, – по делу. Поговорим и бежать надо". После паузы, со вздохом: "Ах, какие мы с тобой разные". Одна из студенток говорила, что ходила на лекции этого коллеги только потому, что на них у него красиво рождаются мысли.
И хорошо, если этот философический эксгибиционизм является просто достаточно безобидным публичным интеллектуальным самовозбуждением, дополняемым иногда цитатническим фетишизмом. История и действительность дают примеры философского садизма (исповедальность советских философских разборок) и мазохизма (одно перестроечное самоуничижение философии чего стоит).
Главная особенность исповедальности такого рода – не просто рефлексивное самосознание, но и самооценка, не ожидание суда других, а рефлексивная самодостаточность, демонстрация другим готового (упакованного и оцененного) интеллектуального "продукта". Думаю, что не очень погрешу против истины: к этому кругу в изрядной степени относятся известные исповеди Ж.-Ж. Руссо и Л.Н. Толстого, в которых нелицеприятные самооценки чередуются с жесткими оценками других и самооправданиями. Представляется, что терминологически точнее было бы относить подобные тексты скорее к жанру интеллектуальной автобиографии, чем к исповеди.
Но возможна и собственно исповедь как вынесение на суд, как открытость этому суду, без готовых самооценок и тем более - оценок других людей. Самозванство и человекобожие - судить других и заниматься самооправданием. "Вот какое я ... Но я понимаю это, исповедуюсь в этом и потому какой я замечательный. Я еще и не так, и не такое могу." "Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься!" - метафизическая максима самозванства.
Исповедь - не исподнее, которым трясут перед изумленными зрителями. Исповедь и не преисподняя души, выворачиваемая наизнанку. И тем более - не отмывание совести. Совесть на то и совесть, чтобы не быть чистой. Чистая совесть - нонсенс вроде круглого квадрата или деревянного железа. "Моя совесть чиста" - значит "меня здесь нет", это уход от не-алиби-в-бытии, от изначальной и абсолютной ответственности, человекобожеское присвоение себе права судить и утверждать, что ты "чист". Не дано человеку права судить о чистоте его совести.
Судить – удел других. Только другим дано "оплотнить" смысловое и ценностное своеобразие личности. Так же как физическая целостность человека оформляется (оплотняется) в лоне другого - материнского организма, формируется им. Так и смысловая целостность личности оформляется в контексте отношения к ней других, формируется ими. Особую роль при этом играют отношение и ласки близких. Ребенок осознает себя и говорит о себе первоначально с родительскими интонациями: "Моя головка. Моя ручка...". Как писал Данте, если мы когда-то и воскреснем, то не для себя, а для любивших и знавших нас.
Поэтому собственно исповедь – безоценочна, открыта для оценки, ответа, "оплотнения". В этом смысл ее интимной откровенности, а не в самодостаточной самозванной демонстративности – эксгибиционистичности.
Но уже хватит эротических метафор. Этак можно всю философию свести к тем самым наукам из упомянутой опечатки. Метафоры могут только стимулировать, возбуждать. Но они не обеспечивают возникающему термину необходимую для успешного ана-лиза концептуальную твердость. Dixi: я кончил, теперь Вы.
В.А. Карпунин. Возможна ли исповедь не как литературный жанр и не как правдивый самоотчет, а как истинный самоотчет ?
Исповедь, как литературный жанр, несомненно, возможна, потому что существуют его великолепные образцы - "Исповеди" Августина Блаженного, Руссо, Толстого и др. Возможна также исповедь, как правдивый, т.е. искренний самоотчет о своей жизни, размышлениях, движениях души... "Исповеди" вышеупомянутых великих авторов – образцы искренности. Вопрос в следующем: возможно ли совпадение правдивости (искренности) с истинностью? То есть может ли несомненная искренность исповедующегося человека иметь своим результатом истинность самоотчета – точность передачи действительного содержания своей жизни, размышлений, движений души?
История души человеческой, хотя бы самой
мелкой души, едва ли не любопытнее и не
полезнее истории целого народа.
М.Ю.Лермонтов
Думаю, М.Ю., высказывая вышеприведенную мысль, мог иметь в виду примерно следующее: 1) история души человеческой в прямом смысле слова полезнее для внимающего ей, чем история целого народа - более поучительна...; 2) историю души познать можно, а историю народа - вряд ли...; 3) для понимания как природы отдельного человека, проявляющейся в его жизненном пути, так и природы человечества, проявляющейся в его истории, важнее понять жизненный путь отдельного человека, чем историю того или иного народа, поскольку именно в нем - в жизненном пути отдельного человека - ключ к пониманию как природы "человека вообще", так и сути "исторического процесса вообще".
Короче, если верна последняя из вышеприведенных интерпретаций слов Лермонтова, то он предлагает в познании человечества идти таким путем: от отдельного человека к отдельному народу и дальше – к человечеству "в целом"... Причем он, видимо, также предполагает, что и жизненный путь отдельной человеческой души, и история отдельного народа, и история человечества познаваемы рациональными методами. (Дизъюнкции первой и второй, а также первой и третьей из вышеуказанных интерпретаций, являются неисключающими, в то время как дизъюнкция второй и третьей интерпретаций, возможно, является исключающей.)
Я же в дальнейшем собираюсь подвергнуть сомнению возлагание излишне больших надежд на познаваемость рациональными методами как человеческой души, так и исторического процесса. Но мнение о существовании определенной аналогии между историей отдельной человеческой души (жизни) и историей жизни народа представляется мне вполне правдоподобным, хотя его вряд ли можно убедительно обосновать рациональными средствами. (Разумеется, эта аналогия существует лишь в том случае, если народ – органическая целостность, а не "конгломерат" индивидов.)
Итак, на мой взгляд, существует определенная аналогия между становлением отдельной человеческой жизни (А) и разворачиванием исторического процесса (В). Однако, если Лермонтов (в моей интерпретации его позиции) предлагает познавать рациональными методами от А к В, то в нижеприводимых рассуждениях, наоборот, во-первых, будут представлены доводы в пользу малой познаваемости (рациональными средствами) как А, так и В, как они существуют "сами-в-себе", а, во-вторых, ход рассуждений об этой малой познаваемости будет обратным - от В к А.
История есть политика настоящего времени, опрокинутая в прошлое.
М.Н.Покровский
Сказано резковато, но не без основания. Думаю, что не стоит принимать приведенный афоризм как предписание для исторической науки (какой она должна быть). Он представляет собой скорее описание ее (какой история является).
Любой афоризм (по определению) краток. Поэтому очень часто возможны различные интерпретации его. Афоризм Покровского не является исключением. Возможны, по крайней мере, два понимания его: 1) прошлое интерпретируется исключительно в терминах предрассудков настоящего (нашего) времени; 2) "наблюдатель" ("историк") и "наблюдаемое" (события прошлого) при изучении истории "принципиально взаимосвязаны"; отсюда – неизбежность искажения картины при отображении изучаемых процессов.