Страница 17 из 33
Очевидно, Родина находится в некотором себялюбивом отношении к человеку. Перед Россией можно чувствовать вину, как и перед человеком, коллективом - за измену, за причиненные страдания. Но каяться перед чем-то, социально ограниченным, пусть даже в лице целой страны, за неправильное мировоззрение?! Этого невозможно себе представить. Признать ошибку можно, но каяться (плакать в сердце своем!) можно только перед самим оскорбленным мировоззрением, которое для этого должно быть живым. При этом быть олицетворенным не в человеческом лидере, а именно быть живой идеей, неважно - каменный это идол или монотеистический Бог, лишь бы был Бог, “живой Бог”, мой Бог. Индивиды и социальные общности, в чьих сердцах Бог умер, покинул их, потому что они оставили его, с утратой Бога утратили и способность к покаянию. Им остается только новый и трудный путь к вере. Таким образом революции, в которых целые народы утрачивают религиозное мировоззрение, не могут иметь своим следствием мировоззренческое покаяние на уровне социально-исторического массового поступка. Рядовая, в сущности атеистическая, масса русских интеллигентов оказалась способной лишь к политическому раскаянию за свои поверхностные революционно-демократические убеждения.
Н.Л. Пушкарева. “Како грешила еси вси дни и вси ночи жизни твоей...” (русская женщина на исповеди в XIV-XVII вв.)
Состояние источниковедческой базы: русские исповедные книги (епитимийные сборники) допетровского времени. Первые публикаторы текстов русских исповедей - М.Горчаков, С.И. Смирнов и А.И. Алмазов. Основные архивохранилища, содержащие тексты православных исповедей и епитимий за прегрешения в составе церковных сборников и требников. Современные исследователи русских исповедных текстов - Б.Н. Флоря, Н.Л. Пушкарева, Е.Левина (США), Н.Бошковска (Швейцария). Вопрос о “заимствованиях” из греческих оригиналов и бытовании епитимийных сборников на Руси.
Публичная исповедь (“извет”) и тайная исповедь в храме (покаяние перед священником). Состав русских исповедных сборников XIV-XVII вв. Два типа “исповедного сценария”: без вопросов со стороны духовника (желательный) и с помощью особых вопросов (возможный и, вероятно, неиболее распространенный вариант). Вопросы, обращенные к девушкам, “мужатицам” и вдовам. Отражение социальной иерархии в исповедных вопросах, обращеных к женщинам. Грех и искупление: предельные величины епитимий за “женские” прегрешения. Сопоставление с католическими пенитенциалиями.
Русская исповедная практика допетровского времени в контексте женской повседневности. Право совершать таинство покаяния. Время исповеди. Частота и регулярность. Место исповедания. Первая исповедь: возраст исповедаемой, состав исповедных вопросов. Вопрос о говении перед исповедью (его необходимость даже для “велми малых” детей). Иноисповедные “мужатицы” (не должны быть принимаемы православным священником). Исповедные вопросы “вдовицам”. Принятое, допускаемое и девиантное поведение женщин перед их духовниками (по материалам ненормативных, в том числее нарративных источников). Итог исповеди: разрешение или запрещение. “Исцеляющая функция” исповеди.
Сексуальная жизнь женщины в зеркале епитимийных сборников: возрастная интенсивность, регулярность, способы оптимизации. Осуждение их составителями исповедных текстов. Сексуальная жизнь женщины в браке и вне брака. Инцест, строгость епитимий за инцестуозную связь. Аборты, способы контрацепции, знахарство и чародейство в зеркале епитимийных текстов. Образ женщины-матери по текстам покаянных книг.
Динамика изменений текстов исповедных вопросов в допетровское время как отражение “смены акцентов” в отношении к женщине, ее роли, статусу в обществе в эпоху обмирщения, изменения в судопроизводстве и системе мер наказания.
Т.В. Артемьева. Случай Руссо: исповедь или эксгибиционизм?
Длинное слово, поставленное в название – почти из лексикона людоедки Эллочки, хотя и напрочь отсутствует в старых изданиях словарей – толковых, орфографических, «иностранных», включая их различные подвиды. Медицинский термин. Слово из истории болезни. Из анамнеза, эпикриза, диагноза. Слово из справочника, энциклопедии, медицинской карточки, санаторной карты, статистической формы, заключения военно-медицинской комиссии. Соединить его с именем мыслителя, всегда почитавшегося среди русской интеллигенции великим, выглядит почти кощунственным. Изменить статус великого Руссо, низведя его из пророков в пациенты, – почти преступным.
Однако что-то в преклонении перед «нравственным подвигом» Руссо настораживает. Восторг окружающих. Поза страдальца. Интонация пастыря, усвоенная последователями и усиленная Л. Толстым, почитавшим автора «Исповеди», «Эмиля» и «Новой Элоизы» настолько, что в юности он носил медальон с изображением своего кумира вместо нательного креста. Сама биография, содержащая не поддающиеся осмыслению и не осмысленные автором эпизоды. Необыкновенная популярность. Сознание собственной значимости и бескомпромиссная позиция в восприятии этой значимости.
Недоверие к кумиру укрепилось после чтения книги Г.Л. Тульчинского «Самозванство» (СПб., 1996).
Главное сделано. Слово найдено. Поэтому остается лишь подписать i под расставленными точками.
Попробуем для этого обратиться к самому источнику и про(пере?)читать известный текст.
“Я предпринимаю дело беспримерное... – пишет Руссо. – Я создан иначе, чем кто-нибудь из виденных мною, осмеливаюсь думать, что я не похож и на кого на свете... Пусть трубный глас Страшного суда раздастся когда угодно, – я предстану перед Верховным судией с этой книгой в руках... С одинаковой откровенностью рассказал я о хорошем и о дурном. Дурного ничего не утаил, хорошего ничего не прибавил... Может быть, мне случалось выдавать за правду то, что мне казалось правдой, но никогда не выдавал я за правду заведомую ложь. Я показал себя таким, презренным и низким, когда им был, добрым, благородным, возвышенным, когда был им. Я обнажил всю свою душу и показал ее такою, какою ты видел ее сам, всемогущий. Собери вокруг меня неисчислимую толпу подобных мне: пусть они слушают мою исповедь, пусть краснеют за мою низость, пусть сокрушаются о моих злополучиях. Пусть каждый из них у подножия твоего престола в свою очередь с такой же искренностью раскроет сердце свое, и пусть потом хоть один из них, если осмелится, скажет тебе: Я был лучше этого человека"[14].
Так начинается «Исповедь». Но исповедываются ли так? Руссо не только не стыдится своих грехов, но напротив, гордиться ими. Кажется, что если бы он был чист перед божескими и человеческими законами, то согрешил бы специально, чтобы было чем эпатировать изумленных зрителей. Руссо не может исповедываться один на один даже с Богом – для оглашения своих грехов ему необходима «неисчислимая толпа». Евангельский эпизод трансаллюзирован так, что автор «Исповеди» предстает перед нами Христом и Грешницей одновременно. Он не дает Богу сказать и слова, самовольно распоряжаясь Божиим гневом на случай, ежели кто захочет «бросить камень». Руссо полагает, что даже на Страшном Суде ему будет отведена роль центральной фигуры и как бы застывает в медности памятника «великому Руссо», с «той самой» книгой в руках.
Жанр к которому обратился Руссо, а вернее тот, родоначальником которого он стал, был обречен на успех. Аналитическая интроспекция была ангажирована культурной и литературной ситуацией XVIII в. Сентиментализм открыл целый мир внутренних переживаний, фактически не зависящий от внешних событий, что особенно хорошо выражалось жанром «сентиментальных путешествий». Первые «путешественники» начали заполнять белые пятна на карте собственного Я, маскируя это продвижением по пространствам европейской культурной мифологии. Первым был Л. Стерн, продемонстрировавший, что размышления и впечатления путешественника могут изменяться столь же ритмично и быть не менее многообразными, чем пейзажи, мелькающие за окнами кареты. Заставив все последующие поколения ломать голову над тем, что же ответила на это fille de chambre, Стерн дал образец и Карамзину, падающему лицом в священные «бальзамические луга» Швейцарии, и Радищеву, тщательно описывающему свои социальные эмоции, передвигаясь от резиденции к столице.