Страница 24 из 33
Самое простое и понятное определение автобиографии - "рассказ о жизни человека, написанный им самим". Но оно более или менее успешно "работает", лишь когда речь идёт о литературе нового времени. В отношении средневековых сочинений дело обстоит сложнее, в частности потому, что вопрос, кто является создателем того или иного из них, нередко оказывается довольно запутанным. Средневековые представления об авторстве сильно отличались от современных. Авторское "Я" не было отчётливо обособленно от текста и от остального мира. Какой-нибудь монах вполне мог, например, написать книгу, будучи твёрдо убеждён, что создал её не сам, а по воле Божьей. Понятие "автор" не имело отчётливых смысловых отличий от понятия "переписчик", а сам процесс создания литературного произведения преимущественно заключался в репродуцировании готовых моделей и совсем не предполагал индивидуально-неповторимых проявлений со стороны его творца.[10]
Одно из самых известных средневековых жизнеописаний - "Житие Св. Ансельма" Эдмера - по сути своей в значительной степени автобиографично, поскольку в основном написано непосредственно со слов самого Ансельма. Больше того, на завершающем этапе работы, как свидетельствует Эдмер, старец сам взялся его править.
Автобиографизм "Деяний" Геральда Камбрийского выражен ещё более отчётливо - не случайно издатели сочинения традиционно называют его "автобиографией, написанной от третьего лица". Однако вполне возможно существование ещё одного творца этого произведения, "соавтора" Геральда, - ведь он нигде прямо не ссылается на "Деяния" как на его собственный труд и, кроме того, в тексте ясно звучит голос этого неизвестного "соавтора".
Цистерцианская монахиня Беатрис, как полагают, сама вела автобиографические записи, значительную долю которых составляли её мистические видения. Эти записи после её смерти и были положены анонимным "автором" (переписчиком?) в основу произведения, получившего название "Житие Беатрис".
В тексте одноимённого автобиографического сочинения Пьетро дель Мурроне прямо утверждается, что оно было написано старцем собственноручно и оставлено им в его келье (quam ipse propria manu scripsit et in cella sua reliquid). В это однако трудно поверить, поскольку монах-пустынник едва ли умел писать на латыни. Скорее всего, слова, указывающие на непосредственное участие будущего папы в создании "Жития", являются позднейшей интерполяцией, призванной подчеркнуть достоверность сообщаемых в нём сведений. Само же сочинение представляет собою, как и в случае с Ансельмом, запись рассказа святого, сделанную кем-то из его окружения (но, в отличие от Эдмера, пожелавшим остаться анонимным).
Пожалуй, наиболее ярко и полно картина создания подобного рода авто/биографических произведений представлена в "Книге" Маргариты Кемпийской. Здесь от имени безымянного священника передается шаг за шагом весь процесс её написания и обозначаются роли двух "соавторов" Маргариты - писца, которому она диктовала свой рассказ, и позднейшего переписчика. Можно заметить, что роли эти мало отличаются от роли самой Маргариты, поскольку главным "автором" "Книги" всё же является сам Господь. Именно Он чудесным образом повелел предать гласности откровения своей избранницы, вложил в ее уста нужные слова, содействовал успешному ходу работы над сочинением и в конце концов привёл его к благополучному завершению.
Составляют ли все эти примеры некое единое целое, которое можно обозначить понятием "автобиография"? Если только не предъявлять к ним те же требования, что и к литературному жанру, появившемуся много позднее. Средневековую автобиографию подобно другим видам сочинений, рождавшимся из "внелитературных ситуаций" и их обслуживавшим, лучше рассматривать как ответ на запросы постоянно воспроизводимых конкретных жизненных обстоятельств. В нашем случае - культа святых и повседневной практики святости. В других, как, например, в "записках для памяти" и "домашних хрониках" XIV-XVI вв., - обстоятельств иного, преимущественно социально-экономического порядка.
A. Ingram. Hypochondria and Confession In the Journals of Jjames Boswell
A. Ingram, Professor of English, University of Northumbria at Newcastle
Boswell’s Wretched Register: Hypochondria and Confession In the Journals of Jjames Boswell
Boswell was a compulsive and life-long recorder. ‘For my own part’, he wrote in 1783, ‘I have so long accustomed myself to write a Diary, that when I omit it the day seems to be lost, though for the most part I put down nothing but immaterial facts which it can serve no purpose of any value to record’.[11] He first began to keep a journal in 1758, when he was seventeen, and from 1762 until his death in 1795 he maintained, more or less consistently, the habit of writing up, often in minute detail, and often after a delay of days or even weeks, the events, thoughts, conversations and transactions of his life. ‘I should live’, he observes in his journal during an optimistic period in his mid thirties, ‘no more than I can record, as one should not have more corn growing than one can get in. There is a waste of good if it be not preserved.’[12] Over a lifetime, naturally, there is great variety in the mood and materials that are gathered into Boswell’s journal, but two features persist, often in inverse relation to each other: his exuberance, and his depression. For Boswell was also a life-long hypochondriac.
Hypochondria, melancholy, depression, pervaded every aspect of Boswell’s life and of his writing, manifesting itself as a sense of personal worthlessness, as excruciating guilt for things done, or not done, or simply as an undeniable awareness of the futility of human existence, often accompanied by religious doubts. As he writes to his friend John Johnston from Holland in 1764, ‘I saw all things as so precarious and vain that I had no relish of them, no views to fill my mind, no motive to incite me to action.... Black melancholy again took dominion over me.’[13] Moreover, as the existence of this letter indicates, Boswell also felt the overwhelming urge to tell others of his depression, an instinct that, he feared, laid him perpetually open to ridicule or to censure. In London, in 1786, he talks of his low spirits to his fellow bar counsel, adding in his journal account: ‘This was imprudent. But mental pain could not be endured quietly.’[14]
Boswell never endured mental pain quietly, but he did find ways of sharing it that reduced the risk of ridicule. He talked with and exchanged letters with friends, especially those of a hypochondriac tendency - with John Johnston; with Bennet Langton, with whom he agreed on the ‘deceitfulness of all our hopes of enjoyment on earth’;[15] or with Andrew Erskine: ‘On comparing notes, I found he differed from me in this: that he at no time had any ambition or the least inclination to distinguish himself in active life, having a perpetual consciousness or imagination that he could not go through with it.’[16] The need for such safe intimacy was also a motive behind his writing a series of essays, published as The Hypochondriack in the London Magazine between 1777 and 1783, a series in which Boswell, writing anonymously, offered advice and distraction to fellow sufferers. But the main means whereby he confessed the forms and frequency of his hypochondria, and thereby reined in what he refers to as ‘a kind of strange feeling as if I wished nothing to be secret that concerns myself’,[17] was in the privacy of his journal.
Journalistic confession, for Boswell, covered a range of activities and needs apart from his recurring depression, though some of these also had the tendency to feed that depression. This is particularly the case in respect of his frequent promiscuity, when his behaviour is recalled sometimes with relish, sometimes with regret, and often with a mixture of both. A sequence of events that took place in Edinburgh between November and December 1776 is illustrative. On Monday 25 November, Boswell, who should have been working at law-papers, instead argues with his wife, Margaret, and leaves the house. Later, ‘coming home at five,’ he writes, ‘I met a young slender slut with a red cloak in the street and went with her to Barefoots Parks and madly ventured coition. It was’, he adds, ‘a short and almost insensible gratification of lewdness. I was vexed to think of it.’ Vexed or not, two evenings later, in the High Street, he ‘met a plump hussy who called herself Peggy Grant’ and ‘went with her to a field behind the Register Office, and boldly lay with her. This was desperate risking.’ It was, Boswell interjects, ‘one of the coldest nights I ever remember’. Even more ‘desperate’ information is revealed in the following day’s entry: