Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Наряду с удивительным богатством мыслей и внешней красотой формы у ораторского искусства Иванова была еще одна характерная особенность: стиль его речи и даже тон всегда менялись в зависи­мости от того, о чем или о ком он говорил. О Плато­не и Данте он говорил иначе, чем о Гёте и Ницше и тем более — о Пушкине и Достоевском; это был сво­его рода знак уважения к этим гигантам мысли.

Я беседовал с Ивановым не только о философии и искусстве, но и на другие темы, очень глубокие и чисто личные. Можно считать чудом, что такие бесе­ды смогли состояться при первой нашей встрече. За них я особенно благодарен Иванову. Сблизили нас, вероятно, и наши утраты: он овдовел в 1907 году, а я — в 1908.

«Башня», в которой высоко над Таврическим са­дом жил Иванов, со временем приобрела для всей об­разованной России значение всем известного и излюб­ленного символа. Здесь бился пульс русской духовной жизни. Издатель известного художественного журна­ла «Аполлон» Маковский — сам талантливый поэт и интересный писатель — в своих воспоминаниях пи­шет, что вся русская лирика прошла через «башню» Иванова. Поистине, ночные собрания поэтов, живо­писцев, музыкантов, актеров и некоторых философов в доме вождя религиозных символистов играли роль не только светских вечеров, но и, что гораздо важнее, научных семинаров и критической экспертизы для но­вичков во всех видах искусства. Значение собственно­го творчества Иванова нередко недооценивалось, но никто не сомневался в его диагностических способно­стях, позволявших ему определять будущие таланты по первым пробам пера. Маковский объясняет этот дар особенно чистой и страстной любовью Иванова к поэзии. Она была в нем так сильна, что в беседах с новичками он полностью забывал «свою истинную роль», роль вождя, теоретика-ментора, как тогда гово­рили. Он видел и воспринимал только того человека, которого слушал и с которым говорил.

Представление об этой необыкновенной диагно­стической способности можно почерпнуть из эпизода, рассказанного поэтом Георгием Ивановым в его бле­стяще написанных воспоминаниях «Петербургские зимы». Однажды вечером в «башне» собрались из­вестнейшие поэты, чтобы выступить с чтением своих последних творений. Кроме них перед ареопагом по­этов впервые должна была предстать жена вождя ак­меистов. Гумилев, глава движения акмеистов, как раз находился на вершине творческого развития и в зени­те славы. Сочинительство жены было ему неприятно, и он сказал: «Моя жена и по канве прелестно вышива­ет». Присутствовавшие знаменитости в ответ улыбну­лись, а Гумилев недовольно постучал сигаретой по портсигару. Жена Гумилева, Ахматова, прочитала одно восьмистишие. Все ожидали от Иванова пары формальных замечаний и ничего не значащих поощ­ряющих слов. Было известно, что он высказывал рез­кие суждения только о произведениях уже состояв­шихся, признанных поэтов. Ожидания гостей были обмануты. Иванов немного помолчал, затем встал, по­целовал молодой женщине руку и сказал: «Поздрав­ляю вас и приветствую. Это стихотворение — собы­тие в русской поэзии». Иванов оказался прав. Спустя два года Ахматова стала одной из известнейших и по­пулярнейших поэтесс России.

Ее последнее произве­дение, написанное в Советском Союзе и опубликован­ное за границей, «Поэма без героя», так поражает своим содержанием и обладает такой сильной магией слова, что эту поэму принимаешь как чудо.

Разумеется, диагностическая способность Иванова была исключительно его личным даром, однако она была и плодом того возвышенного симпозионально- го настроения (здесь это романтически-платониче­ское слово действительно к месту), которое царило в России в годы между революцией 1905 года и побе­дой Ленина над революцией в 1918 году. Чтобы дать почувствовать немецкому читателю это настроение, едва ли понятное сегодня на Западе, приведем отры­вок из воспоминаний известного публициста и лите­ратурного критика, в котором он рассказывает, как Александр Блок впервые читал свое знаменитое сти­хотворение «Незнакомка» в доме Иванова. «Я пом­ню, — пишет Чуковский, — ту ночь, перед самой за­рей, когда он впервые прочитал „Незнакомку". Читал он ее на крыше знаменитой башни Вячеслава Ивано­ва... В белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, возбужденные стихами и вином — а стихами опьянялись тогда, как вином, — вышли под белесоватое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую желез­ную раму, соединявшую провода телефонов, и по на­шей неотступной мольбе уже в третий, в четвертый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдер­жанным, глухим, монотонным, безвольным, трагиче­ским голосом.

И мы, впитывая в себя ее гениальную звукопись, уже заранее страдали, что сейчас ее оча­рование кончится, а нам хотелось, чтобы оно дли­лось часами, и вдруг, едва только произнес он по­следнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение».[69]

Подобное описание поэтических чтений сегодня в Европе сочтут уместным разве что в устах студентки-первокурсницы или начинающей актрисы, но ни­как не зрелого, опытного и ответственного критика, каким был Чуковский; ведь оно звучит слишком вос­торженно и сентиментально. Однако та зарисовка, откуда я привел цитату, говорит о том, что он не был сентиментальным мечтателем. Несмотря на желание слушать чтение «Незнакомки» четыре раза подряд и ощущение счастья, возникшее из ответа поэту со­ловьиного хора, на страницах воспоминаний Чуков­ского попадаются и весьма точные, критичные и даже резкие замечания о поэзии Блока. Он находит ее чрезмерно благозвучной (как он пишет, «сладко­звучной»), упрекает Блока в неумении управлять сво­ей природной музыкальностью, в то время как она, напротив, управляет им.

Это сочетание восторженной приподнятости и критического, осведомленного взгляда на вещи — характерный признак того времени. Восторженность как бы предназначалась искусству, от которого тре­бовали, чтобы сокрытые в мире красота и истина засияли в слове. Критика же относилась только к не­совершенному художественному умению высвобож­дать эту красоту.

О задаче искусства вернуть объединенный исти­ной мир в Божье лоно будет подробнее сказано да­лее, когда речь пойдет об ивановской концепции ре­лигиозного символизма.

Перелом эпох

Возможно, потому, что России было уготовано судьбой начать борьбу против западноевропейского индивидуализма и провозгласить прообразом буду­щей жизни эру тоталитарной государственной и культурной жизни социалистического образца, на ру­беже веков в России раздались голоса нескольких выдающихся людей, предсказывавших конец инди­видуализма и возникновение органически цельной культуры. К числу этих пророков принадлежал, как было сказано выше, прежде всего Бердяев, который оплакивал кончину рационалистической философии, капиталистической системы хозяйствования и формально-плюралистической демократии и мечтал об эпохе «нового средневековья». Подобные взгляды мы встречаем и у Вячеслава Иванова, с тем только отличием, что у него они не несут ни марксистской, ни любой другой политической окраски.

Уже в своем первом сборнике эссе «По звездам» (1909) он кратко, но определенно высказался о пере­ломе эпох.

Иванов-художник мыслит преимущественно об­разами; давая характеристику великим творцам ин­дивидуалистической эпохи, он анализирует волную­щую его основополагающую проблему — «кризис индивидуализма». Озаглавленная так статья вышла в год трехсотлетия со дня рождения Сервантеса. В об­разе «светлого мученика» Дон Кихота, одного из первых «героев нашего времени» (Лермонтов), Ива­нов видит, так же как и в Гамлете, воплотившем протест самовольного индивидуализма против кате­горического императива, завершение индивидуали­стической эпохи и рассвет Нового времени. Среди умов, символизирующих движение в будущее, Ива­нов называет — такой выбор, вероятно, не очень по­нятен немецкому читателю — Фридриха Шиллера и наряду с ним Фридриха Ницше.

Ивановская интерпретация Шиллера ни в коем случае не является слепой идеализацией поэта. Он знает и не без легкой иронии изображает Шиллера в представлении учителей немецких средних школ. Он знает, что жизнь XIX века была слишком глубока, сложна и мрачна, чтобы оправдать Шиллерово пре­краснодушие. Он чувствует улыбку Пушкина, ска­завшего своему другу: «Поговорим... о Шиллере, о славе, о любви».[70] Да, он даже приводит злое выска­зывание Ницше о том, что Шиллер был трубачом мо­рали. Но не этого тривиального Шиллера предлагает он в качестве символа будущего. Его Шиллер — это тот, кого Достоевский и многие другие великие рус­ские умы почитали как своего собрата и о ком Гёте в разговоре с Эккерманом сказал, что Шиллер — святая личность с врожденной тягой к Кресту. Об этом Шил­лере говорили конгениальный переводчик его произ­ведений Жуковский и поэт-мистик Тютчев, что его может понять только тот, кто обладает очень тонким слухом. Иванов им обладал, и поэтому он говорит о Шиллере как о «жреце и мистагоге», который время от времени прикладывает палец к устам, чтобы воз­вестить невыразимую тайну слышимой тишиной.