Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Такая особенность письма Степуна была отмечена Б. П. Вышеславцевым уже в 1922 г. В одной из рецензий о «судьбоносном» сборнике «Освальд Шпенг­лер и закат Европы» он отметил, как мастерски Степун исполнил задачу портретируемого облика Шпенглера: «Это не изложение, а творческое вопроизведение, и, как во всяком портрете, здесь встреча двух индивидуально­стей: изображающего и изображаемого. Без интеллекту­альной симпатии нельзя, конечно, понять никакого мыслителя; Степун не считает „любовь началом иска­жающим и иллюзорным", это характерно для его твор­чества. Те, кто мыслят через ненависть, должны были помнить, что ненависть не видит». И Вышеславцев за­вершает: «Язвительная и разносящая критика — это са­мый вульгарный и легкий вид творчества».[39]

Очевидно, что теперь возникает вопрос об объектив­ности такого рода познания. Степун уверен, что в соци­альном познании она не может быть объяснена ни на­учно-описательной добросовестностью ученого, ни чис­тотой его замысла или эстетическим совершенством исследователя. Научная объективность, так сказать, вторична, так как научное понятие лишь «знаменует» жизнь, схватывая одну ее грань. Подлинная объектив­ность должна исходить из объективности Жизни, из «донаучного опыта ученого». В конечном счете крите­рием объективности социального и культурного позна­ния Степун называет христианство как обретаемое в личном опыте единство веры, любви, свободы и Иисуса

Христа как Сына Божьего. Конечно, соглашается фило­соф, такой позиции наука и культура современности принять не могут. Но тогда, заключает он, нельзя будет вырваться из хаоса релятивизма. Тогда нужно будет «раз навсегда отказаться от надежды, что придет время успокоения мира в согласии и любви...»[40]

Мировоззрение Ф. А. Степуна, сложившееся ко вре­мени революции и гражданской войны, принадлежит к того же рода христианско-мистическому и символиче­скому мировидению, носителями которого стали глав­ные персонажи его книги — Вл. Соловьев, Н. А. Бердя­ев, Вяч. Иванов, А. Белый и А. Блок. У Степуна, как и у Вл. Соловьева, которого он поставил у истоков Сереб­ряного века, любовь является основанием и атмосферой истинного познания, неотделимого от истинной жизни. Сущность любви — в интуитивном видении в каждом из людей настоящего Божьего лика, бессмертного по своей природе. Тогда революционным образом изменя­ется характер восприятия действительности и отноше­ния людей внутри ее. Тематическое триединство симво­листов — Церковь, революция, любовь — является то­гда же предметом творчества Ф. А. Степуна. Иное дело, что твердая православная позиция философа позволяет ему стоять на критической дистанции от своих героев.

А. А. Ермичев

МИСТИЧЕСКОЕ МИРОВИДЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книга, которую я осмеливаюсь предложить внима­нию немецких читателей, рассказывает о почти неиз­вестном в Западной Европе культурном феномене — в России он получил название Серебряного века.

Временем его рождения можно считать 80-е годы XIX столетия; причины его заболевания, вероятно смертельного, надлежит связывать с победой больше­визма. Отцы-основатели духовного движения, которое получило название Серебряного века, это прежде всего Дмитрий Мережковский и Владимир Соловьев. Мереж­ковский не был значительным поэтом, исторические романы его также не достигают высокого уровня. Гром­кое имя и немалое влияние он приобрел как художест­венный и литературный критик, преобразователь куль­туры, властитель дум и «общественный деятель» — так принято в России называть людей подобного типа. Важнейшие мысли, которые он был призван высказать, были сформулированы им еще в 1892 году, в лекции «О причинах упадка и о новых течениях современной рус­ской литературы»: русский натурализм, который пред­ставляло издательство «Знание», возглавляемое Горь­ким,[41] умер, на смену бездушному должно прийти новое идеальное искусство, обращенное к проблемам вечно­сти, а не к сиюминутным делам; символы необходимы для того, чтобы «возвысить читателя от созерцания ча­стного явления к созерцанию вечного». В поэзии и про­зе пора искать выходов, открывающих двери в вечность. Есть только одна истинная культура — куль­тура богоискательства, и только одна истинная по­эзия — поэзия символизма.

Владимир Соловьев представлял почти такой же взгляд, но на более высоком теоретическом уровне. Он резко и порой насмешливо критиковал пробивавшуюся к свету лирику символизма, однако в его собственных, простых по форме стихах уже было предчувствие сим­волической поэзии, расцвет которой пришелся на более позднее время — после смерти Владимира Соловьева. Очень большое значение для школы символизма имела мистика Вл. Соловьева — в особенности поэма «Три свидания», где им описаны три явления в его жизни Святой Софии, Премудрости Божией.

Возникшее таким образом понятие символа и со­ставляет тему моей книги, но я рассматриваю, конечно же, не все проблемы, волновавшие умы отдельных представителей этого художественного направления, я выбрал только три темы, на мой взгляд наиболее суще­ственные. Это революция, церковь и любовь как ее по­нимал Вл. Соловьев: любовь, обретшая приют на небе­сах ради совершения революции в земной жизни. Лишь этот смысл любви объясняет то, что в Серебряном веке теме любви было суждено, слившись с двумя другими темами — революции и церкви, образовать сложное единое целое.

Неожиданная победа Японии в войне с Россией (1905) стала огромным разочарованием для представите­лей всех консервативных кругов, включая умеренно кон­сервативные. Это дало мощный толчок революционному движению, уже ждавшему своего часа. Но то, как прохо­дила революция, особенно в деревне, — взять хотя бы заявления крестьян, что они-де не натворят никакого зла, разве что поубивают помещиков, забравших крестьян­скую землю, — напугало и разочаровало большинство нравственных и религиозных людей среди тех, кто был настроен просоциалистически. Резким и непререкаемым тоном это разочарование заявило о себе в 1908 году в статьях сборника «Вехи». Бердяев писал о «народниче­ском мракобесии», Франк — о «сектантском изуверст­ве», Булгаков — об «общественной истерии». Все трое, уже в эмиграции, внесли важный вклад в русскую рели­гиозную философию. Булгаков стал священником.

Причину революции они, «неоправославные», иска­ли прежде всего в пороках старой синодальной попов­ской братии, в реакционности обер-прокурора Священ­ного Синода Победоносцева, около двадцати лет стояв­шего во главе российской политики. Поэтому протест против политической безмерности революции обернул­ся критикой, обращенной против длившегося уже мно­гие десятки лет застоя старой церкви. Впрочем, эту же критику мы находим и в публицистических сочинениях Вл. Соловьева; можно сказать, что и его внезапно про­будившиеся симпатии к католицизму возникли как про­тест против бездействия русской православной церкви в общественной жизни и ее молчания в жизни полити­ческой.

С психологической точки зрения понятно, что воз­вращавшиеся к христианству социалисты обратились в первую очередь не к непреложной церковной догмати­ке, а к предоставляющей большую свободу мистике; здесь их привлекало прежде всего учение Вл. Соловье­ва о Мировой Душе и ее ангеле-хранителе, Святой Со­фии. Эти идеи Соловьева Н. Бердяев сочетает с темной и глубокой мистикой Якоба Бёме. У поэтов симво­лизма, особенно интенсивно у Белого и Блока, происхо­дит соединение, почти отождествление соловьевской Св. Софии и гётевской «вечной женственности». Это соединение стало истоком мистически эротической ли­рики Блока. Порой кажется, что его «Стихи о Прекрас­ной Даме» — соловьевская поэзия, возведенная на но­вую художественную высоту.

Когда прослеживаешь развитие троякой темы симво­лизма — а это церковь, революция и софийская лю­бовь, — невозможно уйти от впечатления, что в чисто художественном отношении и Блок и Белый остались на тех вершинах, какие были достигнуты каждым из них, но в области религии, в сфере мистики у них на­блюдалось явное движение вниз. Раскрыть причины этого нисхождения было центральной задачей моих очерков.

Помимо общей характеристики содержания этой книги надо, мне кажется, сказать несколько слов о ее методе, ибо он необычен. Уже само определение ее предмета может показаться сомнительным, если по­дойти к нему со строго научных позиций. Ведь симво­лизм был исключительно художественным движением. В кружок символистов с самого начала входили поэты и некоторые писатели-романисты, в первую очередь Бе­лый. Однако Вл. Соловьев поставлен мной на первое место не как философ-теоретик и метафизик, а потому, что он мистик и певец Прекрасной Дамы. Но каким об­разом в кругу символистов очутился Бердяев? Он не на­писал ни одного стихотворения и никогда мало-маль- ски серьезно не занимался литературой или новыми формами поэзии. Безусловно, мистиком он был, однако в области богословской или, по крайней мере, религи- озно-философской; надо полагать, Блок не понял бы писаний этого своенравного метафизика, он ведь и о со­чинениях Соловьева сказал, что читать их ему было скучно. Блок, великий поэт, становился косноязычен, когда приходилось оперировать понятийными катего­риями. В одной из важнейших своих статей — «О со­временном состоянии русского символизма» — он ис­пользует гегелевские понятия тезы и антитезы, однако в дальнейшем определяет понятие тезы словами «золотой меч», а понятие антитезы для него — «лиловый су­мрак».