Страница 65 из 94
Шуршанье бумаги Белый передает словом, которого в русском языке нет, — «шепту- шйрить».[100] Первый слог, до «т», — от «шептать», вторая же часть совпадает с «ширить», то есть «расширять». Звукосочетание «шептуширить» в целом означает нарастающий и все более неприятный, шипящий шепот — шорох бумаги, которой что-то оборачивают. Бумага становится как бы живым существом, а формально звукоподражательный образ Белого — мотивом из сказки Андерсена.
Наряду со словотворчеством в романе Белого велика роль сознательной звуковой инструментовки. Например, строка, состоящая из семи слов, содержит 17 звуков «а»: в одном слове — четыре «а», в трех — по три, в двух — по два и только в одном слове из двух букв «а» вообще нет. Строка благодаря этому звучит музыкально, в ней чувствуются колебания, а также ритмическое ускорение.
Это, как и многое другое, что можно сказать о формах в эпике Белого, совершенно не производит впечатления той нарочитости, вымученности, что порой свойственна созданиям авторов, сознательно стремящихся к новшествам в области формы; находки Белого — это формы выражения, к которым писателя обязывает содержание выражаемого.
Было бы ошибкой, анализируя романы Белого, пытаться более или менее связно изложить фабулу и точнее охарактеризовать многочисленные образы, выявив место каждого из них в развитии сюжетного действия. Получился бы хаос. Для понимания обоих романов достаточно выявить существующие в них миры переживаний и мыслей. Эти миры в «Серебряном голубе» и «Петербурге» одинаковы, что мы далее поясним. Тема и здесь и там не принадлежит Белому. То, что его волновало при написании романов, мы уже показали в портретах, набросанных нами ранее: в теории Бердяева о кризисе гуманизма и о новом средневековье, равно привлекательном и опасном, в учении Иванова о кризисе индивидуализма и его описании грядущей России и умирающего Запада. То и другое мы находим и в письмах Иванова к Дю Босу, и не в последнюю очередь — в высказываниях Соловьева, пронизанных страхом перед восточным потоком, который грозит захлестнуть Запад. Различие между Белым и всеми остальными лишь в том, что угадывавшееся или предполагавшееся ими он видел явственно и реально. К нему применимы слова Перси Шелли, которые я уже приводил выше, о поэтах: «Они — отраженья гигантских теней, что брошены будущим в настоящее».
«Серебряный голубь»
Главный герой «Серебряного голубя» — студент Дарьяльский, начинающий поэт и философ. Он — атеист: в юности он, так же как некогда Соловьев, выбросил вон святые образа. Подобно самому Белому и Блоку, Дарьяльский в начале своего пути поклоняется «заре восходящей», как и Белый, изучает Канта, а также Мейстера Экхарта, Якоба Бёме, Сведен- борга. Вдобавок он восхищен, разумеется, Лассалем и Карлом Марксом. В других действующих лицах романа мы также находим отражения самого Белого и его ближайших друзей.
Мучаясь множеством непримиримых друг с другом идей, все еще надеясь, что утренняя заря «сулит ему какую-то близость, какое-то к нему приближение тайны», Дарьяльский в своих скитаниях по русским просторам приходит, с языческими книгами в карманах, в святые места, к монастырям. Его «чувства все жарче, и все тоньше думы, все больше их, больше и от полноты разрывается душа; просит ласки она и любви». Жажда эта утоляется благодаря встрече с красавицей Катей, внучкой баронессы Тодрабе-Граа- бен, хозяйки имения Гуголево. Баронесса живет в прекрасном барском доме вместе с сыном, их окружает атмосфера богатства, им служат преданные слуги. Белый указывает на немецкое происхождение Гу- голевых как титулом баронессы, какого в старой России не было (он пришел в страну со многими балтийскими немцами), так, вероятно, и самим ее именем. Для русского уха оно звучит бессмысленно, однако если проникнуть в значение этих немецких слов, сразу наполняется смыслом. «Грабен» — это, конечно, «ров» между народным целым России и слоем ее немецких правителей. «Рабе» — «ворон», также входящий в звуковой образ имени, в сказках — вестник беды. А зачем «Тод» — «смерть»? Наверное, затем, что уклонившаяся к Западу Россия уже умирает. Я не могу сказать, намеренно ли Белый дал имя старой баронессе, имея в виду этот смысл, как я предполагаю.
Но о том, что имя это неслучайно и содержит в себе историософскую идею, говорят некоторые строки из романа, напоминающие гоголевские лирические отступления: «...и ты, старая и умирающая Россия, гордая и в своем величьи застывшая Посмотри же вокруг и опусти взор: ты поймешь, что под ногами твоими развертывается бездна: посмотришь ты — и обрушишься в бездну!» Другая, грядущая Россия показана Белым как бы в зеркале оргиастической секты «Серебряного голубя». Историческим прообразом ее считают хлыстов. Заправляют в «Серебряном голубе» не крестьяне — здесь собрался пестрый люд: ремесленники, бродяги и нищие, мужчины и женщины из мелкобуржуазных кругов, но, впрочем, и из купечества. И все они экстатически веруют в Дух, все обуяны манией, что своими радениями, на которых восторженные молитвы играют ту же роль, что бесстыдно чувственные игрища во славу плоти, могут призвать на землю Святой Дух. Сошествия же и спасения можно достичь, если родится дитя у женщины, зачавшей от Святого Духа.
«Серебряный голубь» возглавляет пророк и вождь — старик столяр со своей сожительницей Матреной. Эта деревенская баба — своего рода потенциальная богоматерь, избранная «голубями» для воплощения Святого Духа через рождение ею сына. Матрена противопоставлена нежной невесте Дарь- яльского, она и есть провозвестница бездны, в которую суждено обрушиться вставшей на путь европейского развития России. В одной из подглавок Белый с небывалой силой воссоздал символические образы этих двух женщин. Восторженный гимн во славу Кати, прекрасной темноокой девушки, заключается загадочными словами: «Когда тебе приглядится темноглазая писаная красавица... и станет она твоей любой, — не говори, что люба эта — твоя...» Подлинная «люба» Дарьяльского открывается глазам читателя в образе крестьянской бабы Матрены. В первый раз Дарьяльский встречает ее на мостках пруда. В другой раз она посиживала на мостках, полощась спущенными в воде ногами. У нее безбровое лицо в крупных рябинах, рыжие космы, отвислые груди, грязные босые ноги и красные, влажно оттопыренные и будто любострастно усмехнувшиеся раз навсегда губы. Такова Матрена. «...Но вот глаза... Погляди ей в глаза, и ты скажешь: какие там плачут жалобные волынки, какие там посылает песни большое море и что это за сладкое благовоние стелется по земле?.. ...Два аграмадных влажных сапфира медленно с поволокой катятся там в глубине...
все лицо заливали глаза, обливаясь темными под глазами кругами... В них коли взглянешь, все иное забудешь... моля Бога... если еще у тебя останется память о Боге... И уж будет невесть тебе что казаться: будто и кровь-то ее — окиан-море синее; и белое-то лицо ее — иссиня-белое оттого, что оно иссиня-сквозное: в жилах ее и не синее море, а синее небо, где сердце — красная, что красное солнце, лампада...»
Этот образ Матрены — не просто образ сектантки; это, говорит Дарьяльский, образ его родины, образ России: «...тебе она станет по отчизне сестрицею родненькой, еще не вовсе забытой жизни в снах, — тою она тебе станет отчизной, которая грустно грезится по осени нам...», «тебя она оторвет от невесты».
Стало быть, измена Кате Тодрабе-Граабен — это измена старой, культурной, овеянной европейским западным ветром России. Дарьяльский выбирает Россию народную. Притянутый этой бездонно-глубокой Россией, он подпадает ее магии и становится членом секты, одним из «серебряных голубей».
Как ни очарован Белый сектой верующих безумцев, он явственно различает ее предательское двуличие. Даже у пророка и вождя «голубей» столяра Ку- деярова лицо словно расколото, разбито надвое: «...ну и лицо же, мое почтенье! Не лицо — баранья обглоданная кость, и притом не лицо, а пол-лица; лицо, положим, как лицо, а только все кажется, что половина лица; одна половина тебе хитро подмигивает, другая же всё что-то высматривает, чего-то боится всё; друг с дружкой разговоры ведут: одна это: „Я вот ух как!", а другая: „Ну-ка, ну-ка: что — взял?" А коли стать против носа, никакого не будет лица, а так что-то... разводы какие-то всё». Но и магически-мистический лик отвратительно уродливой Матрены однажды оборачивается подобной безликостью. Ее описание заканчивается словами: «...но тут ты увидишь, что эти всё осветляющие глаза — косые глаза; один глядит мимо тебя, другой — на тебя...»