Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

То, что этот представитель реакции — столь ярко выраженный рационалист, у Белого не случайно. Это образное воплощение социологической мысли: что всякая реакционная утопия пытается сохранить уже отжившее прошлое, чтобы его — верней, его ос­тов -г- навязать будущему как закон жизни. Сын се­натора тоже не свободен от некоей утопии, хотя она иного рода.

Тугое как сжатая пружина действие романа состо­ит в следующем. Молодой Аблеухов по легкомыс­лию и малодушию, побуждаемый тщеславием и про­чими низкими свойствами натуры, идет навстречу провокатору и обещает выполнить задание террори­стического комитета. После их разговора ему через некоторое время отдают «на хранение» банку-сар- динницу, начиненную взрывчаткой, ее он должен спрятать в доме отца. Несмотря на все протесты, вы­сказанные Николаем Аблеуховым в разговорах, кото­рые более всего похожи на галлюцинации и происхо­дят в мире, утратившем всякую реальность, бомба все-таки взрывается прямо в кабинете сенатора. Как ни странно, завершается развитие сюжета неожидан­но мирно — сенатор уходит в отставку и удаляется в сельское имение.

Сын же по-толстовски опростился. Совершив пу­тешествие в Африку, он возвращается в Россию. Те­перь его, в крестьянской шапке и поддевке верб­люжьего цвета, часто видят на полях, с угрюмой ленью наблюдающего за работами. Отпущенная им «золотая лопатообразная борода» изменила его внешность. Вернувшись из Африки, он читает уже не Канта, а украинского мистика Сковороду.

Скелет этого сюжета искусно и парадоксально «одет плотью» и обогащен — что само собой разуме­ется, благо галлюцинирующая фантазия Белого бо­гата, — множеством важных и менее важных тем, массой действующих лиц, и все они хитроумно пере­плетаются друг с другом многими сюжетными «кру­гами». Наряду со сценами, в которых то таинственно шепчет, то хрипло вопит близящаяся революция, ко­гда в скрывшейся под псевдонимом фигуре, возмож­но, угадывается известный при царизме агитатор Азеф, нам предстают и картины светского общества. Есть, само собой разумеется, и любовная история, и бал-маскарад, и выпорхнувшее из танцевальной залы на улицу красное домино, в чьем красном цвете со­единились символ любви и символ революции.

И все-таки, как уже упоминалось, главным героем романа остается Медный всадник. Главы, в которых описан он, скачущий по городу и вторгающийся в чердачную каморку близкого к помешательству ре­волюционера, сильнее всего в этом произведении. К тому же тематически они глубоко связаны с поэмой Пушкина. Перевод на немецкий язык не передает всего волшебства прозы Белого, да это, на­верное, и невозможно, ибо она неповторима и гени­альна. В переводе кое-что упрощено и кое-что выпу­щено, для того чтобы сделать его более понятным читателю. Заметен и страх переводчика перед пара­доксами. Но все-таки надо привести некоторые от­рывки.[101]

...На скалу упали и звякнули металлические копыта; конь фыркал ноздрей в раскаленный туман; очертание Всадника теперь отделилось от конского крупа, а звеня­щая шпора нетерпеливо царапнула конский бок...

И конь слетел со скалы.

По камням донеслось тяжелозвонкое[102] цоканье — через мост: к островам. Пролетел в туман Медный всадник... мускулы металлических рук — распрямились, напружи­лись... на булыжники конские обрывались копыта... кон­ский рот разорвался в оглушительном ржании, напоми­нающем свистки паровоза; густой пар из ноздрей обдал улицу световым кипятком; встречные кони, фыркая, заша- рахались в ужасе, а прохожие в ужасе закрывали глаза.

Раскололась и хряснула дверь: треск стремительный, и — отлетела от петель; меланхолически тусклости проли­вались оттуда дымными, раззелеными клубами; там про­странства луны начинались — от раздробленной двери, с площадки, так что самая чердачная комната открывалась в неизъяснимости; посередине ж дверного порога, из разо­рванных стен, пропускающих купоросного цвета про­странства, — наклонивши венчанную, позеленевшую го­лову, простирая тяжелую позеленевшую руку, стояло громадное тело, горящее фосфором.

Это был — Медный Гость.

Металлический матовый плащ отвисал тяжело — с от­ливающих блеском плечей и с чешуйчатой брони... теперь повторялися судьбы Евгения... в самый тот миг, когда за порогом убогого хода распадались стены старого здания в купоросных пространствах; так же точно разъялось про­шедшее Александра Ивановича; он воскликнул:

— «Я вспомнил... Я ждал тебя...»

Конечно, далеко не случайно то, что важнейшие свои мысли Белый вложил в уста галлюцинирующе­му революционеру, причем не только в «Петербурге», но и в других произведениях. Если мы попытаемся истолковать эти внезапные вспышки, пронизываю­щие бредовые речи больного, то получим поистине пророческую картину большевистской революции и того будущего, что настало после нее. Это можно отнести к таким, например, потрясающим высказы­ваниям Белого: «...период изжитого гуманизма закон­чен... наступает период здорового варварства»; «Франция под шумок вооружает черные орды и вве­дет их в Европу»; «пробуждается сказание о всадни­ках Чингиз-хана»; «распоясывается семито-монгол». И далее, в другой связи, дается следующая очень важная характеристика большевистской партийной структуры: «собственно говоря, не я в партии; во мне партия»; «для нас... волнуемая социальными ин­стинктами масса... — клавиатура, на которой пальцы пьяниста... летают свободно, преодолевая все трудно­сти». Эти пианисты — «спортсмены от революции». «...Медный конь (то есть памятник Петру Первому работы Фальконе. — Ф. С.) копыт не опустит: пры­жок над историей — будет; великое будет волнение; рассечется земля; самые горы обрушатся от великого труса, а родные равнины от труса изойдут по­всюду горбом. На горбах окажется Нижний, Влади­мир и Углич. (Это исторические центры допетров­ской Руси. — Ф. С.) Петербург же опустится».

С точки зрения истории написания обоих романов также можно убедиться в их революционном харак­тере. Это не исторические романы в собственном смысле слова, для этого они слишком субъективны, но все-таки их действие разворачивается в опреде­ленном историческом пространстве. Белый — значи­тельнейший последователь и продолжатель художе­ственной традиции Гоголя и Достоевского, как фило­соф и художник он не имеет ничего общего с творчеством Пушкина, Толстого, Тургенева и Леско­ва. Конечно, в «Серебряном голубе» блестяще описа­на исторически сложившаяся, покоящаяся в тиши равнин Россия, и она, в сущности, не пробуждается к истинной жизни. Баронесса Тодрабе-Граабен, ее внучка Катя, их старый слуга, реликт эпохи крепост­ного права, лавочник, купец — все они больше напо­минают изображения с фресок, нежели типы живой жизни. И как раз по этой причине в романе отсутст­вует живое описание распада старой России. Ведь ее распад возможно изобразить только как процесс в че­ловеческих душах, а не в виде орнаментально стили­зованного описания действительности.

А реальные вещи, поистине запечатлевающиеся, надолго остаю­щиеся во внутреннем духовном пространстве читате­ля, в «Серебряном голубе» — шизофрения героя, Дарьяльского, таинственная связь между ребячески­ми мечтаниями о любви и чувственным бесстыдст­вом «духини» сектантов Матрены, пьяная, бунтар­ская гармоника и куст, похожий на «темную стран­ника фигурку», который год за годом бредет по дороге, ведущей в Целебеево. Это и лицо столяра — главы секты «голубей», словно расколотое надвое, с какими-то разводами, это и внезапно косящие глаза Матрены, и глухие тропы, и дождь, и мгла — сло­вом, атмосфера занимающейся на горизонте револю­ции.

Как уже говорилось, в «Петербурге» применен этот же метод развоплощения. Нигде не видим мы столь характерных для Петербурга сплошных рядов домовых фасадов, — лишь убегающие вдаль колон­нады или согбенные каменные кариатиды, или выны­ривающие из темноты камни, либо — парадные подъезды, блестящие квадратики паркетного зеркала, обезумевшие от лунного света оконные стекла.

Нет в «Петербурге» и людей, какие обычно встре­чаются нам в эпической прозе. Обитатели особняка на набережной — химеры или фантастические при­зраки, они проносятся мимо и исчезают в Ничто. В памяти остаются не цельные фигуры, а лишь голо­вы, плечи, носы, спины, руки. И как почти полно­стью отсутствуют в романе цельные фигуры людей, так и связные, складные речи звучат в нем лишь из­редка, а по большей части раздаются лишь отдель­ные очень значительные, намекающие на некий таин­ственный смысл обрывки фраз или слов, выкрики, возгласы, смех, хрип, воркотня, звуки гармошки и свист, иногда топот и стук каблуков на черных зло­вонных лестницах. И еще на этих темных лестницах слышен стук сердца испуганных людей. В целом это картина беспокойного кругового движения, которое разрешается в борьбе многих и многих противоре­чий, воспринимаемых Белым как тождества. Борю­щиеся друг с другом тождества — это бытие и небы­тие, ум и безумие, творчество и уничтожение, явь и галлюцинация, онтология и патология. В конечном счете — поистине пророческое предвидение той тра­гической эпохи, в которой мы ныне живем.