Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Хоть я и готов всерьез принимать связанные с Со­фией переживания Белого и С. Соловьева, я ни в коем случае не отрицаю, что эти молодые, очень мо­лодые, люди сознательно напускали тумана, сопрово­ждали фантастическими импровизациями и даже шутками и забавами свой культ Подруги Вечной. Ра­зумеется, они не всерьез говорили, Что намерены вы­звать к жизни новую форму теократии и в будущем на место «троицы» царской России — православия, самодержавия, народности — водрузить свою, иначе говоря, утвердить три столпа соловьевской церкви: жречество, царизм и пророчество, в довершение все­го «начало Петрово» жреческое признавалось за Со­ловьевым, царское «начало Павлово» — за Белым, а пророческое «начало Иоанново» — за Александром Блоком.

Это, конечно, выдумка и забава — подобных шу­ток в кружке «аргонавтов» было не перечесть. Одна­ко на этом основании было бы неверно отрицать серьезность внезапно появившегося в России культа Софии, в чем надо видеть стремление к новому по­ниманию любви. Так, Белый, резко критикуя культу­ру современности, проповедовал свою идею: исцеле­ние возможно только благодаря совершенно новому пониманию любви.

Сущность символизма

Как я уже говорил, Блок не написал ни одной тео­ретической работы о символизме. Он не изучал его истории, не сформировал и однозначного понятия о его сущности. Более или менее обстоятельно, притом образно и музыкально, но в то же время очень лако­нично он высказался о символизме в небольшом очерке. Вначале же это был доклад, сделанный им в 1910 году. Блок здесь настолько отчетливо говорит о своей приверженности символизму, что представля­ются совершенно несостоятельными заявления со­ветских литературоведов — дескать, вскоре после ре­волюционных событий 1904 года он полностью исцелился от символизма. Доклад Блока «О совре­менном состоянии русского символизма» — ответ на статью Вячеслава Иванова. Открывается он чрезвы­чайно характерным для Блока высказыванием: «Пря­мая обязанность художника — показывать, а не дока­зывать»; поэт обещает на сей раз изменить данному принципу, но это не удается. Судя по многочислен­ным, очень различным и в большинстве своем стра­стным откликам на доклад Блока, можно догадаться, что говорил он очень взволнованно. «Мы находимся как бы в безмерном океане жизни и искусства, уже вдали от берега, где мы взошли на палубу корабля; мы еще не различаем нового берега, к которому вле­чет нас наша мечта, наша творческая воля; нас не­много, и мы окружены врагами; в этот час...

яснее уз­наем мы друг друга; мы обмениваемся взаимно пожатиями холодеющих рук и на мачте подымаем знамя нашей родины». Слушателям казалось, что Блок говорил, предчувствуя грядущие события, тре­вожно внимая трагической музыке будущего.

После краткого введения, в котором Блок подчер­кивает свое согласие с важнейшими идеями Иванова, отстаивавшего религиозный символизм и учение о теургии, он переходит к своей непосредственной за­даче, к истолкованию современного положения рус­ского символизма. И приступает к ее исполнению очень типичным образом — приводит цитату из Фета: всякий художник мечтает «сказаться душой без слова». Бессловесный язык души, избираемый Блоком, это условный «язык иллюстраций». Цель Блока — конкретизировать то, что говорит Вяч. Ива­нов, показать, какая реальность стоит за его на пер­вый взгляд отвлеченными словами. Говорить опреде­леннее, подчеркивает Блок, для него невозможно. Тем, для кого его «путеводитель» «окажется тума­нен», он без всякой самоуверенности должен сказать, что для них не рассеется и туман над страной симво­лизма.

Попытаемся же, не развеивая туман блоковских слов, — что было бы и невозможно, и неправильно, так как туман от них неотъемлем, — приблизиться к тому миру, который для Блока был родиной симво­лизма.

На короткий миг оставив туманную область ин­туитивного предчувствия и обратившись к сфере фи­лософии, Блок подходит к определению сущности символизма с помощью гегелевского противопостав­ления — тезы и антитезы.

Теза его — постулат абсолютной свободы. Что есть свобода, Блок «иллюстрирует» с помощью ряда цитат из современной поэзии. Все они выдержаны в тональности строк Ф. Сологуба: «Я — бог таинствен­ного мира, весь мир — в одних моих мечтах». В кру­гу поэтов, посвященных в тайну свободы, возникает «мы» — немногие знающие, символисты. Вначале взаимная связь символистов слаба, ни один из них еще не знает, в каком мире находится другой, и не знает этого даже о себе самом. Определенна только вера, что над миром существуют «миры иные». Тай­ну иных миров каждый вначале воспринимает как сокровище, дарованное только ему одному; каждый видит в ней клад, над которым расцветает цветок па­поротника. И в голубую полночь он хочет сорвать свой «голубой цветок». Этот ранний символизм вполне можно определить как романтизм, о чем го­ворит и самый образ голубого цветка. Однако роман­тик — еще не символист; он может стать символи­стом лишь тогда, когда Чей-то лучезарный взор пронзит все миры, все формы творения — «моря и реки, и дальний лес, и выси снежных гор» и озарит поэта светом «Чьей-то безмятежной улыбки». Но кто же улыбается поэту?

Догадавшись, что узрел улыбку Софии, поэт слы­шит «музыкальные звуки, призывы, шепоты, почти слова» грядущих времен. И «начинает сквозить лицо среди небесных роз», и «возникает диалог, подобный тому, который описан в „Трех свиданиях" Вл. Со­ловьева... „Не трижды ль Ты далась живому взгля­ду? — Твое лицо явилось, но всю Тебя хочу я уви­дать". — Голос говорит: „Будь в Египте"».

София обещает поэту явиться и тем самым преоб­разить его в религиозного символиста. Этим обеща­нием заканчивается блоковская теза.

Его самого как религиозного символиста мы узна­ем в «Стихах о Прекрасной Даме». Однако в них есть строки, в которых, вероятно, намечается пере­ход от тезы к антитезе символизма. Вот эти строки:

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Об этом изменении, говорит Блок, он может рас­сказать, лишь «введя фикцию чьего-то постороннего вмешательства». Та, чей облик может измениться, ему неизвестна, как сам он говорит. Грехопадение[149] начинается с того, что лезвие лучезарного меча мерк­нет, и поэт уже не чувствует его в своем сердце. «Миры, которые были пронизаны его золотым све­том, теряют пурпурный оттенок; как сквозь прорван­ную плотину», в сердце поэта врывается сине-ли- ловый сумрак «при... аккомпанементе скрипок и напевов, подобных цыганским песням» (цыганские скрипки и песни звучат в более поздних сборниках блоковской лирики). Завершая антитезу, Блок гово­рит: «Если бы я писал картину, я бы изобразил пере­живание этого момента так: в лиловом сумраке не­объятного мира качается огромный катафалк, а на нем лежит мертвая кукла с лицом, смутно напоми­нающим то, которое сквозило среди небесных роз».

Диалектический переход от тезы к антитезе, от лика Софии к лицу лишь смутно напоминающей ее мертвой куклы (что, по Блоку, и есть грехопадение), поэтом переживается как рождение свободы: «мир прекрасен, мир волшебен, ты свободен». Эти слова звучат возгласом ликования, но ничего подобного нет, если обратиться к их взаимосвязи с текстом. А в нем сказано: «Теперь, на фоне оглушительного вопля всего оркестра, громче всего раздается восторженное рыдание: мир прекрасен, мир волшебен, ты свобо­ден». Почему поэт рыдает, если теперь он обрел сво­боду, к тому же свободу в прекрасном мире? И что означают слова: теперь — свободен? Разве он не был свободен в тот миг, когда услышал голос Подруги Вечной? Конечно, был. Но в ином смысле. Свобода тезы была свободой связи с истиной, а теперь поэт переживает освобождение от этой связи, познает сво­боду, понимаемую как всемогущество своей лично­сти; то есть, если подходить с позиций «первой» сво­боды, эта вторая свобода — свобода произвола. Блок преисполнен ликования, ибо он обретает новую сво­боду, и скорбит, ибо он утрачивает свободу старую. Здесь типично блоковская двойственность. Пережи­вание новой свободы связывается с освобождением от одиночества. Но разве Блок чувствовал себя оди­ноким, когда говорил с Подругой Вечной? Нет, ко­нечно.