Страница 87 из 94
Позднее, в какой-то мере по причине измены Прекрасной Даме с Незнакомкой, мистика Блока все более утрачивала связь с надмирной реальностью, а вследствие этого его скептицизм все больше обращался в нигилизм.
Ненависть к прошлому и в особенности к прошлому старой России стала его сильнейшим чувством. В письмах, дневнике, а также в разговорах с разными людьми часто мелькают слова: «России не будет». Прекрасные стихи о России, написанные в 1908— 1910 годах, он теперь считает панихидами. В них — последние полные любви и тревоги слова, какие нашел поэт для своей Родины. Начиная с 1918 года он находил для старой России лишь самые злые, самые несправедливые, самые убийственные слова, которые своей безмерностью едва ли уступали большевистской агитации и пропаганде. Глубину своей ненависти он сознавал. Однажды, гуляя по городу с писателем Замятиным, он сказал: «Ненавидящая любовь — это, пожалуй, точнее всего, если говорить о России, о моем отношении к ней». В этой ненавидящей любви — объяснение того, почему любую попытку спасти хоть крохи от старой России он считал убийством, а в любой попытке большевизма уничтожить прошлое ему виделось сотворение мира.
Россия не отплатила Блоку злом за эту ненависть, но дважды пыталась избавить его от заблуждений и вывести на верный путь. Первую попытку сам Блок описал в цикле «На поле Куликовом». Вечером накануне битвы он слышит ее голос в криках лебедей. Наутро, когда тучей черной двинулась орда, он видит на своем щите нерукотворный образ, но это не образ Подруги Вечной, а лик Богородицы. В этом видении, пишет Мочульский, свершилось мистическое предчувствие певца: розовые облака, клубы тумана, скрывавшие Прекрасную Даму, рассеялись, и русский мыслитель ясно читает в душе русского народа имя Пречистой Заступницы, Божьей Матери. Не напоминает ли это явление Христа в «Двенадцати»? Сам поэт не понимает этого явления, оно ему неприятно. Он возражает против предположений, что как-либо утверждает Христа. Более того, он заявляет, что Христа иногда ненавидит. Но, несмотря на это, он должен поставить Христа на то место, которое, по его мнению, принадлежит Антихристу. Так кто же повелел явиться этому видению в поэме, если опять- таки не Россия, ненавистная? Не было ли это ее попыткой спасти своего заблудшего сына?
В одно время с «Двенадцатью» родились «Скифы». «Двенадцать» закончены 29 января 1918 года, «Скифы» написаны за один день — 30 января. Стилистически эти поэмы противоположны друг другу. В «Двенадцати» стихи выверены тончайшим музыкальным слухом, классические размеры перемежаются чисто тоническими ритмами народной песни. Поэма то поет, то пускается в пляс, то стонет, то выкрикивает агитационные лозунги. В «Скифах» Блок обратился к традиции ломоносовских и держа- винских од XVIII века. Слышен в этих чеканных строфах и звенящий пафос пушкинского стихотворения «Клеветникам России», в котором великий поэт отказывает Западной Европе в праве на вмешательство в «домашний спор славян между собой» и напоминает о том, что русские своею «кровью искупили Европы вольность».
«Скифы» дышат страстной ненавистью к Европе, но дышат и живой любовью, какой, утверждает Блок, Европа давно уж не знает, любовью, что «и жжет, и губит». Несколько строф посвящены широте русской любви. «Мы любим всё — и жар холодных числ, / И дар божественных видений... и острый галльский смысл, / И сумрачный германский гений...» Гимн вселенской русской любви заканчивается предложением мира:
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!
Завершает стихотворение предостережение Европе: если она не примет руку дружбы, Россия не встанет второй раз на защиту Европы от желтого Востока:
В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!
«Скифы» — последнее поэтическое произведение Блока. После них были изданы два томика написанных раньше, но не напечатанных стихов — «Седое утро» и «За гранью прошлых дней». Критика писала: «Не новый путь. Уже заглавия звучат анахронизмами».
Блоку вполне ясна была причина, по которой он перестал писать: он больше не слышал музыки. Если спрашивали, почему не появляются новые стихи, он всем отвечал одинаково: «музыки — нет», «все звуки прекратились». Громовые годы эпохи в его восприятии стали «беззвучным пространством». Понятно, что с умолкнувшей музыкой началось и некоторое отрезвление Блока по отношению к революции. Один из друзей пишет в своих воспоминаниях о Блоке: «В августе месяце 1920 года... <Блок> не отрицал, что революция — явление огромное, но он уже не считал ее явлением безусловно положительным и склонен был признать ошибкой ту свою веру в нее, какая веяла на страницах „Двенадцати" и книги об интеллигенции».[173] И серые будни, опустившиеся на революционную бурю, едва ли позволили Блоку сохранить свой прежний взгляд на нее.
Несмотря на популярность «Двенадцати», Блок по причине своего сотрудничества с руководителями левых эсеров был арестован и провел под арестом одну ночь. Зимой 1917—1918 годов он жил в более тяжелых условиях, чем большинство петербургских интеллигентов, так как в практической жизни был беспомощен. Он мерз и голодал. Понемногу положение улучшилось, после того как жене Блока предложили за ежемесячный гонорар каждый вечер выступать с чтением «Двенадцати» на сцене литературного клуба «Приют комедиантов». Со временем они узнали те обходные пути, благодаря которым можно было продать на рынке что-то из вещей. Голодать уже не приходилось, но Блок очень страдал от холода.
В апреле 1920 года появились первые симптомы болезни, диагноз которой установить не удалось, — общая слабость, сильные боли в руках и ногах. Болезнь стремительно прогрессировала. У друзей возникла идея отправить Блока на два-три месяца за границу, но он ни под каким видом не соглашался покинуть Петербург. В те дни он написал полные отчаяния строки:[174] «...сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается, и все всегда болит. <...> Итак, „здравствуем и посейчас"[175] сказать уже нельзя: слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка». О последнем — печальном — триумфе Блока в Петербурге рассказал писатель Замятин:
«Помню, он с усмешкой рассказывал — вечер его не разрешают: спекуляция, цены выше каких-то тарифов. Наконец — разрешили. И вот доверху полон огромный Драматический театр (Большой) — ив полумраке шелест, женские лица — множество женских лиц, устремленных на сцену. Усталый голос Чуковского — речь о Блоке — и потом, освещенный снизу, из рампы, Блок — с бледным, усталым лицом. <...> И в тишине — стихи о России. Голос какой-то матовый, как будто откуда-то уже издалека — на одной ноте. И только под конец, после оваций — на одну минуту выше и тверже — последний взлет.
Какая-то траурная, печальная, нежная торжественность была в этом последнем вечере Блока. Помню, сзади голос из публики:
— Это поминки какие-то!
Это и были поминки Петербурга о Блоке. Для Петербурга — прямо с эстрады Драматического театра Блок ушел за ту стену, по синим зубцам которой часовым ходит смерть: в ту белую апрельскую ночь Петербург видел Блока в последний раз».
Еще одно прощание, хотя и совсем иного рода, состоялось в Москве, куда он поехал выступать с вечерами стихов. Самочувствие его было очень плохим, он вскоре пришел к мысли отказаться от нескольких выступлений, которые еще предстояли, но не нашел в себе сил для отказа. В один из этих вечеров (когда чтение стихов уже закончилось) он сидел со знакомым писателем[176] за кулисами и услышал, как на подмостках некий «вития»[177] весело доказывал толпе, что в стихах Блока нет динамики, нет нового стиля, вообще это стихи мертвеца. Блок, наклонившись к своему другу, сказал: «Это правда... я умер». Болезнь его быстро развивалась. 5 августа 1921 года пришло разрешение выехать за границу на два или три месяца, для лечения. Оно опоздало. 7 августа в 10 часов утра Блок умер.
Комната, где умер Блок, была полна цветов и венков. Далеко не все, кто хотел попрощаться с поэтом в его квартире, могли войти: лестница и двор были заполнены людьми. Пел хор Мариинского оперного театра. Близкие Блоку писатели, в том числе Белый, вынесли гроб. Весь долгий путь до кладбища гроб несли на руках друзья и близкие Блока.
Благоговейно совершили отпевание. Пели литургию Чайковского, поэтому панихида затянулась. Всё несли и несли цветы. К открытому гробу подходили с последним целованием незнакомые девушки, едва сдерживая рыдания. Откуда-то справа на гроб и толпу падал широкий солнечный луч.