Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Не вполне точно — вернее, не полно — передает­ся интервью Блока газете «Эхо» в январе 1918 года. «...Блок отвечал на вопрос официальной анкеты: „Возможно ли примирение интеллигенции с больше­виками?". В оригинале вопрос звучит по-иному: «Может ли интеллигенция работать с большевика­ми?» «Его ответ был на сто процентов положитель­ным, — продолжает Ф. Степун. — Более того, Блок питает надежду, что в самом ближайшем будущем озлобление интеллигенции против большевиков ис­чезнет, ибо „у интеллигенции звучит та же музыка, что и у большевиков Того, что вопрос сознательно был сформулирован некорректно, исходя из посылки, что революция вызвана к жизни не интеллигенцией, а пролетариатом, Блок, „политически безграмот­ный как он говорит о себе в том же интервью, про­сто не заметил». Таков вывод Ф. Степуна, однако вслед за приведенными строками в интервью идут слова Блока: «Интеллигенция всегда была революци­онна. Декреты большевиков — это символы интел­лигенции» и т. д. Ф. Степун их игнорирует и разви­вает свою мысль: «Один из самых страстных сторонников большевистской революции, он был среди них, конечно же, и одним из самых слепых. Он не увидел враждебности марксизма по отношению к крестьянству...» и т. д.

Таковы лишь некоторые примеры, иллюстрирую­щие текстологические вопросы, с которыми столкну­лись в своей работе переводчики книги очерков Ф. Степуна. Многое, как уже упоминалось, удалось отразить в подстрочных примечаниях. Неоценимую помощь при идентификации ряда цитат и установле­нии их источников оказала переводчикам редактор Татьяна Леонидовна Ломакина.

Г. Снежинская

ПРИЛОЖЕНИЕ. Ю. Иваск

FEDOR STEPUN. Mystische Weltschau, Fiinf Gestalten des russischen Symbolismus: Solowjew, Berdjajew, Iwanow, Belyi, Blok. Carl Hanser Verlag, Miinchen, 1964. S. 442.[178]

В Советском Союзе на всю предреволюционную культуру наложена печать молчания. Теперь печать эта как будто уже надломлена, но все еще не снята. Так, был издан Анненский, вышла антология поэтов-симво­листов, кое-кто робко цитирует В. Соловьева, Мереж­ковского, В. Иванова. За пределами России эту эпоху знали сравнительно мало, но теперь к ней пробуждается интерес, вышел английский перевод «Петербурга» Бе­лого, Розанову посвящены две книги — немецкая (Г. Штаммлера) и английского (Р. Поджоли), пробужда­ется интерес к живописи «Мира искусства»; в Америке, Франции, Германии пишутся диссертации о русских символистах. Примеры эти случайные и их можно было бы умножить. При этом на Западе интересуются пре­имущественно формальной новизной, смелыми литера­турными приемами поэтов Серебряного века. Кое-кого увлекает композиция кошмаров Белого, стилизации Кузьмина или заумь Хлебникова. Философией того вре­мени мало занимаются. Исключение делается только для Бердяева и отчасти для Лосского и Шестова. Меж­ду тем искусство той эпохи нельзя понять без учета фи­лософии. Блок и Белый, конечно, не только ученики Вл. Соловьева, у них были свои «видения» и «грезы», но в какой-то степени «соловьевство» было ими усвое­но. Древние гностики, средневековые мистики, Ницше, неокантианство, наконец, идеи, а не только образы Дос­тоевского и Ибсена — мучили и вдохновляли людей 900-х гг.

Этого нельзя забывать и нельзя не пожалеть о том, что теперь почти не осталось писателей, умеющих говорить на философском языке того времени.

Последняя книга Федора Августовича Степуна этот пробел восполняет. Он стал писать вскоре после Пятого года. А в эмиграции он деятельно участвовал во всех фи­лософских и богословских дискуссиях, продолжавших московские и петербургские споры. В 30-х гг. Ф. А. вме­сте с И. И. Бунаковым, Г. П. Федотовым и матерью Ма­рией был одним из основателей «Нового Града». Журнал этой группы, как и бердяевский «Путь», как-то завершили философию Серебряного века. Ф. А. Степун не только выдающийся мыслитель, но и замечательный художник- стилист, автор воспоминаний «Бывшее и несбывшееся» и другой книги о той же эпохе — «Встречи». По натуре своей он сродни философам-артистам начала века. Вместе с тем он ни на кого не походит. В нем нет того декадент­ского лукавства, которым грешили самые выдающиеся символисты, и в противоположность многим из них он никогда не впадал в схематизм, доктринерство, не верил в спасительность теорий.

Немецкая книга Ф. А. Степуна посвящена Вл. Со­ловьеву, Бердяеву, В. Иванову, Белому, Блоку. По собст­венному его признанию, методология его с современной точки зрения — «незаконная». Для него писатели эти — прежде всего личности, но набросанные им портреты — не психологические, и они — не иллюстрации к их фи­лософии или поэзии. Для Ф. А. Степуна ключи к пони­манию мыслителя или поэта — не в сбивчивых загадках индивида, а в тайне творческой личности. Основные творческие стимулы постигаются им интуитивно или лучше сказать — путем особого творческого же сочувст­вия, и именно здесь полнее всего обнаруживается даро­вание Ф. А.: он умеет сочувствовать, умеет «осмыслить» и поэтому ему удается охватить целое, а не части (фор­му, стиль, настроения). Ф. А. Степун, может быть, по­следний русский гуманист начала 900-х гг.

Первый очерк посвящен Вл. Соловьеву. Характери­стика его — блестящая, убедительная. Он христианский мистик, но мистику свою рационализировал, а в своей софиологии не преодолел магизма и эротизма. Это вы­воды Ф. А. Степуна.

Но может быть, лучший очерк посвящен Бердяеву. В собственной философии Ф. А. Степуна ничего бердяев- ского нет. Мне лично всегда казалось, что идеи Бердяе­ва ему глубоко чужды и даже враждебны. Тем удиви­тельнее, что ему удалось так проникновенно понять и мысли, и личность Бердяева. Степун воссоздает рыцар­ский, латинско-средневековый образ этого воина Духа. У Бердяева было какое-то врожденное отвращение к этому миру. Но он не пассивный созерцатель, а дея­тельный философ, страстный полемист, поборник сво­боды в мире, лежащем во зле. Ф. А. Степун драматиче­ски повествует о том, как Бердяев отстаивал свободу от всякого закона, имперского или революционного, от ца­рей и диктаторов, даже от Бога, у которого он «отнял» атрибут всемогущества. Если Бог всемогущ, то он тоже тиран, и тогда человек не свободен. Нельзя принять рай, как награду за добрые дела, нельзя в него войти, если грешники все еще мучаются в аду. Все эти бердя- евские парадоксы, антиномии подаются Степуном на острие ножа. Учитывая все возражения Бердяеву, Ф. А. Степун от спора воздерживается. Он прежде все­го хочет понять, а не спорить. Бердяев в его очерке встает во весь рост — это богоборец, но не богоотступ­ник. (Я бы сказал — богоборчество Бердяева во славу Божию, и это его последняя антиномия.)

Следующий очерк посвящен В. Иванову. Читая его, поневоле сравниваешь В. Иванова с Бердяевым, и это сравнение, мне кажется, Степуном подсказано. Оба они, конечно, очень разные. В Иванове ничего не было от интеллигента-общественника, т. е. у него нет тех русских свойств, которые в Бердяеве совмещались с его латинско-средневековым рыцарством. В. Иванов тоже латинец, но не рыцарь, а ренессансный книжник, уче­ный поэт. Он человек менее цельный, чем Бердяев, он в большей степени индивидуалист, а не личность. Ф. А. Степун подчеркивает его веру в хоровое начало какой-то новой органической эпохи. Свое «я» Иванов хотел вместить в «мы» и, может быть, именно поэтому стал католиком, чтобы как-то сжать, укротить себя в римской экклезии. Все это хорошо показано и вскрыто Ф. А. Степуном, и творческая личность Иванова тоже встает во весь рост. Некоторые критики обвиняли Ива­нова в «смешении» Диониса с Христом. Это неверно. Пусть в облике его было нечто двойственное, но в та­кой путанице он неповинен, и Ф. А. Степун это хорошо разъясняет: для Иванова Дионис — бог страдающий, но жалости не знающий, и его собственная смерть, как и его воскресение, предопределены космической необхо­димостью. Он страдает, умирает не добровольно, не ради спасения человека.

Литературоведы с интересом ознакомятся с блестя­щим анализом Степуна симфоний и романов Белого, — его ритмической прозы, его магической звукописи и других приемов. Вместе с тем (как и в своей русской книге «Встречи») Ф. А. Степун воссоздает творческую сущность Белого: у него было гениальное дарование, много воображения, но мало личности, и под конец он совсем запутался в своей мистике и метафизике. В его последних книгах трагическое смешано с фривольным. В нем были черты клоуна. Во время своих выступлений он походил на гримасничающего Пьеро — то он расте­рянно поводил глазами, то вдруг как-то по-волчьи при­щуривался. Он всегда увлекал, но доверяться ему было нельзя.