Страница 19 из 124
Первые шесть арканов представляют собой неразрывное единство Божественной жизни и ее проявления. Два тернера (треугольника), пересекаясь в обратном направлении, образуют известный символ – звезду Давида, которая и символизирует это единство шести арканов. Седьмой аркан «есть великий перелом, падение первозданного человека; каждая монада теряет связь с Целым, начинает жить лишь в своем собственном индивидуальном относительном мире» [95]. Падение понимается оккультистами, как отпадение от безличностного Единого Духа в индивидуальную жизнь. Это обретение некого подобия самостоятельной жизни. Здесь личность резко противопоставлена безличностному единству. Но такое отпадение от единства есть лишь диалектический момент в эволюционном развитии человека, и связан он с его погружением в материю. Когда же человек проходит это погружение и совершает эволюционный выход из падения в материю, он снова обретает совершенство в безличностном слиянии с божеством.
Собственно, три этих аркана являются основными вехами на эволюционном пути человека: первый – свидетельствует об эманации Божества в предпосылках этого эволюционного процесса, второй – о начале этой эволюции, и последний – о ее завершении и обретении совершенства. Поэтому три эти аркана являются основными ключами к тайному знанию, которое дает могущественную власть над всеми планами бытия. Это знание делает человека властителем жизни.
Особое значение этим символам придается в устроении масонских лож и масонском посвящении. «Семь масонов образуют ложу масонов, – рассказывает об этом Форстер Бейли. – Старинное герметическое утверждение “что наверху, то и внизу” всегда определяет принципы божественного выражения на физическом уровне. Все без исключения мировые Писания повествуют о правительстве Вселенной, состоящем из Троицы и семерки: Бога, Трех в Едином, Единого в Трех и Его регентов, семи духов перед престолом, согласно христианским Писаниям. Масонство их тоже удостоверяет, и данная форма управления видится отраженной в наших ложах в виде трех главных офицеров и семи масонов, составляющих ложу» [96]. Вот чему соответствуют три карты в мифологической системе Пушкина. Но для большинства его современников это не было секретом, потому что тогда все образованное общество читало мистическую литературу.
Графиня объединяет все персонажи в этом стремлении через карточный стол обрести власть над миром. Деньги за карточным столом лишь эквивалент такой власти. Вхождение в карточный круг – это приобщение к высшей элите, которая управляет Вселенной. Карточный стол – это и образ новой экономики, в которой биржа, где происходят только денежные спекуляции, становится центром всей цивилизации подобного рода. Германн одержим идеей получения богатства. Эта одержимость подталкивает его к страшному нравственному падению: он готов заложить свою душу (взять на себя чужой договор с диаволом) и пожертвовать вечным блаженством. Но чем более Германн отдается этому желанию богатства и власти, чем более последовательно и максималистки он пытается его реализовать, тем более и более становится понятной вся абсурдность такой задачи. Своей одержимостью, накалом страстей он как бы выявил в этом устремлении то, что без такого накала не было заметно. Таким художественным приемом Пушкин показывает всю бессмысленность подобных устремлений, – они ведут человека к нравственной и духовной катастрофе. Пушкин открывает внутреннее существо этой шулерской власти над миром – она вовсе не является властью, ибо она только попущена Тем, кто эту власть действительно имеет.
Поэтому эта игра во власть, которой добиваются плутовством, лицемерием и кровью, кончается распадом человека и крушением этого ограниченного и иллюзорного мира.
Все нити разыгрываемой мистерии сводятся к графине. Знак Венеры ♀ – это Crux Ansata, ключ к античным мистериям, ключ к посвящениям [97]. В древнем Египте кандидат, проходивший ритуалы посвящения, все время держал над головой Crux Ansata. Crux Ansata – это и атрибут Гермеса, который владеет тайными знаниями. Понятна в этом смысле мистическая роль Германна (Гермеса), требующего у графини посвящения в это мистериальное знание. Интересно, что в глубокой древности в символическом изображении каждой планеты присутствовало изображение Crux Ansata, оно дополнялось лишь изображением полумесяца и круга в различных сочетаниях. Вечерняя звезда (Венера) – иное название Люцифер, была центром в астрологическом кругу. Блаватская пишет о том, что Пифагор называл Венеру другим Солнцем, что все телеологи согласны по поводу единства Солнца и Венеры, что древние называли Венеру «матерью всех богов». В некоторых оккультных трактатах развивается идея о том, что жизнь на землю была занесена с планеты Венера [98]. Такое важное место в оккультном генезисе занимает Венера. Но в масонской мифологии Венера также занимает центральное место. Масоны сами ведут свое происхождение от Каина, а Каин, по их учению, произошел от связи Евы с Люцифером.
Графиня – вдова. Муж ее, как об этом рассказывает ее племянник Томский, «был род бабушкина дворецкого. Он ее боялся как огня» (269). Это очень важная характеристика графини, – она могла подчинить себе любого мужчину. Пушкин обращает внимание на ее вдовство одной очень важной (об этом позже) деталью. Когда Германн входит в дом графини, то на стене он видит два портрета: мужчины «лет сорока, румяного и полного» и молодой красавицы «с орлиным носом» (282). Она в том почтенном возрасте, когда вдовство не удивляет, но, все-таки, она вдова. Почему эта деталь так важна в контексте мифа, выстроенного Пушкиным? Все дело в том, что масоны именовали себя «детьми вдовы». По другому масонскому мифу происхождение свое они ведут от связи строителя храма Соломонова Хирама с царицей Савской. Когда Хирам был убит, царица Савская овдовела.
Графиня объединяет всех и по родовому признаку – она является как бы основателем этого рода игроков. Томский – ее племянник, Германн, хотя об этом сказано в виде сплетни (но у Пушкина не бывает ничего случайного), незаконный сын графини. Лизавета Ивановна, ее воспитанница, – почти приемная дочь. Даже Чекалинский – этот заядлый картежник, посвятивший всю свою жизнь овладению искусством карточный игры, самый загадочный персонаж повести, неизвестно откуда приехавший в Петербург, – какими-то тайными узами, может быть даже родственными, связан с графиней. На эту связь у Пушкина есть загадочный намек. Чекалинский «был человек лет шестидесяти» (292). Но и графиня «лет шестьдесят тому назад ездила в Париж» (270). В Париже она общалась с самим Сен-Жерменом.
«Бабушка, – рассказывает об этой встрече Томский, – до сих пор любит его без памяти и сердится, если говорят об нем с неуважением» (270). О Сен-Жермене же Томский говорит, что он «имел почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный» (270). Но и Чекалинский «был человек самой почтенной наружности» (292). Пушкин характеризует его как человека необыкновенно любезного в обхождении и учтивого. «Чекалинский, – пишет Пушкин, – останавливался после каждой прокидки, чтобы дать играющим время распорядиться, записывал проигрыш, учтиво вслушивался в их требования, еще учтивее отгибал лишний угол, загибаемый рассеянною рукою» (292). Этот намек на прямое родство, не только духовное, важно зафиксировать, потому что каббалистическая традиция это традиция родовая. А так как речь в этой повести идет о мистическом наследии русского дворянства, то этот родовой признак в этом контексте подчеркивает иронический характер наследия, ибо дворянство гордилось именно своим родовым происхождением. Пушкин же на эту горделивую претензию дворянства как бы отвечает:
«Вот, вы какого рода – отец ваш вечный жид, посвященный Сен-Жермен, а мать, – блудница, которая родила вас на Западе, так что вы уже вовсе не русские и по своему духовному, и даже родовому происхождению». Если же учесть, что в ряду заменимых значений стоит и имя Люцифер (Венера), то тогда этот ответ прозвучит еще категоричнее, прямо по-евангельски: «Ваш отец диавол» (Ин. 8, 44). Но это лишь ассоциативный круг образов и мыслей Пушкина, – и полагать, что Пушкин создает этот круг намеренно и осмысленно, было бы неправомерно. С другой стороны, – совершенно отчетливо этот круг ассоциаций выявляется анализом материала. И становится понятным, что сам этот материал масонского мифа был Пушкину хорошо знаком.