Страница 21 из 124
В порочном человеке все порочно – порочен и ум, который влечет его в оккультный мир, во власть демонов. Нар-ум-мов у Пушкина – персонификация ума в человеке. Пушкин намекает на это его фамилией и тем, что изображает его как самого рассудительного из всех действующих персонажей. Но надо помнить, что Пушкин изображает ум в человеке падшем и одержимом страстями, поэтому и ум в нем напоминает кавалериста, который способен только наскоком (кавалерийской атакой) решать встающие перед ним проблемы. Да и такую кавалерийскую работу ум у Германна способен исполнять только тогда, когда надо разрешить какие-то вопросы, связанные с карточной игрой, – в другие моменты он не появляется. Там, где властвует страсть, ум спит, – он не способен удержать человека от губительных поступков. Более того, он и сам настолько проникается губительным ядом страсти, что становится ее партнером. Ведь ни кто иной, как Нарумов, является тем человеком, который вводит Германна в мир игроков. Он, правда, хотел удержать Германна от безумной игры, но это только мысленная попытка, – он не предпринимает для этого никаких конкретных действий. На этом пике накала страстей он предает Германна, – Германн теряет рассудок.
Чекалинский – это персонификация нового качества самого Германна. Как бы «нового человека», некоего «идеала» человека мира игры, который мечтает обрести Германн. Это «идеал» человека, «победившего» свои страсти неким «аскетическим» деланием. Это извращенный христианский идеал, поэтому Германн являет некую противоположность христианскому идеалу. Он сильная индивидуальность, но не личность. Его действие не ответственное, личное, а стихийное. Со Христом мы умираем для стихий мира (см.: Кол. 2, 20), и если в человеке так возбуждается стихийная жизнь, то это говорит о том, что он не со Христом. Германн не знает своей стихии, живет жизнью нецелостной, лицемерной. «Будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки» (277), – пишет о нем Пушкин. Он титан, в котором кипение страстей поднимает в душе вихрь, стимулирующий бурное развитие стихийной жизни. В результате этого человек подчиняется неуправляемому стихийному процессу, – то, что скрыто в душе и подавлено, вдруг овладевает ею с невиданной силой. Этот натуралистический процесс достигает такой критической точки, в которой происходит стихийное потрясение всего существа человека – для человека это духовная катастрофа, которая изменяет его природу, делая его собранием разъединенных элементов. Германн находится на грани такого потрясения – он вступает в схватку со своим же нафантазированным «идеалом», со своей стихией.
Любой маг вступает в схватку со своей стихией, он пытается овладеть ею, но бывает ей же и поражен. Для Германна эта схватка становится роковым поражением, – он поражен своей стихией, своей фантазией. Но фантазия и удерживает его от стихийного распадения. Лишение ума единственный выход остановить этот распад.
Игральные карты связаны с малыми арканами, а малые арканы, как утверждают сами оккультисты, со стихиями, поэтому карточная игра погружает человека в стихийную жизнь, а возбужденные стихии потрясают человека и приводят его в смятение. Попытки управлять стихиями с помощью карт и заклинаний заканчиваются тем, что стихии начинают править самим человеком – в душе поселяется хаос, ураган стихий выносит из души все человеческое, христианин же должен умереть для стихий (см.: Кол. 2, 20).
Лизавета Ивановна – единственный персонаж, которого сам Пушкин называет по имени, и не только по имени, но и по отчеству, хотя по возрасту (она самая молодая) и по своему социальному положению она менее других достойна этого. В чем же разгадка такого выделения этого персонажа? Дело в том, что кроме вымышленного идеала, в каждом человеке есть и подлинный идеал – это образ Божий. Лизавета Ивановна у Пушкина, в контексте психологическом, символизирует этот образ.
Само ее имя, в переводе с еврейского, означает почитающая Бога, а отчество на том же языке означает благодать Божия. Поэтому становится понятным, почему Пушкин не отделяет ее имени от отчества, – для него имя в таком сочетании указует на сокровенный смысл, который он хочет придать этому персонажу. Косвенно это подтверждается ее астрологическим отождествлением. Луну древние называли Сотейрой, что в переводе с греческого означает спасительница. Пушкин вводит в контекст повести одну очень важную, но не акцентированную деталь: в момент совершения Германном преступления она сидит «сложа крестом голые руки» (286). В этой позе ее и застает Германн. Она в этот момент на кресте, – Германн своим грехом распинает ее, распинает образ Божий, «ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти» (Гал. 5, 17). Образ Божий в человеке это тот идеал, который ведет его ко спасению, – это семя, которое человек должен вырастить в себе и превратить его в подобие Божие. Но в Германне этот образ унижен, Лизавета Ивановна среди всех персонажей по социальному статусу занимает последнее место, – она нахлебница.
Она вынуждена терпеть дурацкие выходки старой графини, выполнять ее прихоти и быть у нее в услужении. В этом можно усмотреть мифологическую коллизию Афродиты Пандемос («всенародной») и Афродиты Урании (Небесной), рассмотренную Платоном в «Пире». В сущности, эти персонажи должны были бы представлять нечто единое, – их вражда и раздвоение есть лишь результат греховного распада. Если эту коллизию перевести на христианский язык, то Афродита Урания – это будет Небесная Премудрость в человеке, как отражение Премудрости Божией, а Афродита Пандемос – земная мудрость, обращенная к миру. В Германне Небесная Премудрость в подчинении у земной. Он проявляет интерес к Небесной, и даже назначает ей свидание. Для этого ему надо подняться вверх по винтовой лестнице в ее покои. Винтовая лестница – это образ медленного восхождения (изменения) человека к Небесному. Но Германн, уже отворив дверь, ведущую на винтовую лестницу, «воротился и вошел в темный кабинет» (282). «Темный кабинет» – это кабинет земной мудрости. Эпитет темный характеризует и пушкинское отношение к этой обители.
Все интересы Германна сходятся на графине, он даже готов стать ее любовником. В этой «любви» есть какой-то некрофильский элемент – это любовь к полутрупу, любовь к мертвому. Это не просто душещипательная картинка, с отвратительными подробностями, а образ ветхости земной мудрости. Здесь намек Пушкина на древность масонской мудрости, на их любовь к тайной мудрости. Эта любовь к мертвечине, к тому, что отжило свой век, кончается для Германна трагически. Небесная Премудрость остается в нем нераскрытой и бесплодной. Он сходит с ума, изменяя ей, – она отдана другому, – тому, кто владеет деньгами ее воспитательницы. Через безумное стремление Германна к деньгам и она порабощается его страстью. Эта страсть делает ее бесплодной – теперь она способна лишь повторить путь своей воспитательницы. Она берет в дом такую же воспитанницу, какой была когда-то сама.
Томский – это персонифицированное низшее родовое начало в человеке. Сама его фамилия содержит некий сентиментальный мотив – мотив любовного (родового) томления. Сентиментализм – это то, что отличало в ту пору дворянство от других сословий. Этот сентиментализм рождался от безделья и духовной неустроенности. Проявления низшей родовой энергии маскировались в таких узаконенных формах, как ухажерство и волокитство. Томский напоминает такого волокиту – он легко находит общий язык с женским полом, даже со старухой-графиней он ведет беседу весьма непринужденно в темпе и ритме мазурки. А с Лизаветой Ивановной на балу разговаривает весьма кокетливо и игриво. Он, как низшее начало, пытается скомпрометировать Германна в глазах Небесной Премудрости. «У него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля, – характеризует Томский Германна. – Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства» (286). Эта характеристика звучит из уст Томского, но в ней много и от авторского отношения к Германну как образу дворянства [106].
Низшее родовое начало в человеке должно быть сублимировано, – и поэтому оно должно устремляться к высшему. В Томском интерес к высшему игривый, несерьезный, – он устремлен к земному: растрачивает свою жизнь в услаждении плоти, пьянстве и карточной игре. Но он каким-то нутром чувствует, с кем он говорит, поэтому он и говорит о Мефистофеле. Это и оправдание его собственной жизни, потому что она связана с жизнью Германна, – это фактически одна и та же жизнь. Недаром именно Томскому посвящена последняя строка повести: «Томский произведен в ротмистры и женится на княжне Полине» (294). Это упоминание о Томском становится понятным только в контексте связи с внутренней картиной человека. Безумие Германна как бы замораживает в нем процесс стихийного распада в результате возбуждения страсти. Распад остановлен, но вместе с этим и страсти затухли. Поэтому поутих и остепенился Томский, – он получил повышение по службе и женился. Здесь заключена горькая ирония Пушкина: дворянство терпит духовную и нравственную катастрофу, – единственное к чему оно остается способным – это родовая деятельность и тупая армейская служба. То, чем так гордилось дворянство (свое родовое происхождение), оказывается лишь родовой низшей способностью. Род возвращается снова к роду. Это замкнутый диавольский круг.