Страница 44 из 124
Поэтому аскеты всегда особое внимание проявляют к уму. В аскетике даже существует такая дисциплина как «аскеза ума», – интенсивное чтение и размышление, способствующее очищению ума. И такая практика нисколько не противоречит опыту молитвенного подвига, а, наоборот, делает и саму молитву более действенной. Молитвенный подвиг у исихастов требует напряжения всех сил, внутренней сосредоточенности, и ум в этой работе исполняет роль некого руководителя или координирующего центра. Благодаря умным усилиям можно силы и энергии сосредоточить, а можно, наоборот, рассредоточить, отвлечь часть сил на какое-то необходимое дело, не оставляя главного, – молитвенного подвига. Святитель Григорий Палама в «Триадах» [180] описывает такой координационный принцип работы ума, называя его «умом-епископом».
К Богу нас приближает покаяние. Святые отцы называли покаяние вторым крещением, воссоединяющим нас с Богом [181]. Чтобы покаяться, необходимо увидеть свой грех, – ум, по мнению отцов, видит грех. «Начало просвещения души и признак ее здравия, – говорит преподобный Петр Дамаскин, – заключается в том, когда ум начнет зреть свои согрешения, подобные множеством своим морскому песку» [182]. Без покаяния, без осознания своего греха спасение невозможно. Но осознание греха, его опознание невозможно без его наименования, а именование – невозможно без рассуждения. «Рассуждение в новоначальных есть истинное познание своего устроения душевного, – поучает преподобный Иоанн Лествичник, – в средних оно есть умное чувство, которое непогрешительно различает истинно доброе от естественного, и от того, что противно доброму; в совершенных же рассуждение есть находящийся в них душевный разум, дарованный Божественным просвещением, который светильником своим может просвещать и то, что есть темного в душах других» [183].
В практике Церкви Таинству приобщения Тела и Крови Христовой всегда предшествует покаяние. Но этот важнейший после крещения духовный акт назван в Писании греческим словом μετανοια, что точнее всего переводится словосочетанием «изменение ума». «Преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия» (Рим.12, 2), – наставляет апостол. Познание воли Божией, оказывается, есть сознательный, умный акт. Поэтому и сам христианский путь к Богу – это путь формирования (выращивания) правильного сознания. «Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно: ибо, так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя» (1 Тим. 4, 16), – заповедует нам апостол Павел. Но без размышления никакого изменения ума совершить невозможно. Святитель Игнатий (Брянчанинов), обобщая опыт древних отцов-подвижников, писал о роли размышления в аскетике:
«Обыкновенно люди считают мысль чем-то маловажным, потому что они мало разборчивы при принятии мысли. Но от принятия правильных мыслей рождается все доброе, от принятия ложных мыслей рождается все злое. Мысль подобна рулю корабельному: от небольшого руля, от этой ничтожной доски, влачащейся за кораблем, зависит направление и, по большей части, участь всей огромной машины» [184] «Мыслям ложным, – поясняет святитель, – всегда соприсутствует и содействует темный и лукавый дух обольщения. Отец лжи – диавол, так говорит Евангелие; ложь – диавольское свойство. Усвоивший себе мысли ложные усвоил себе диавола, вступил в сродство с отверженными ангелами, сделал для себя соединение с Богом несродным, неестественным. Чуждый Бога – чужд спасения и жизни духовной.
Будем сохранять себя от мыслей ложных и истекающих от них сердечных ощущений. Из таковых ложных мыслей и ощущений составляется так называемая «прелесть», или самообольщение, имеющие бесчисленные разнообразные виды, по степени, по роду принятых человеком ложных мыслей и ощущений за истинные» [185].
В святоотеческом богословии ум не противопоставляется сердцу, как это часто делается сегодня. Наоборот, святые отцы говорят о браке ума и сердца, в котором и ум, и сердце, питаясь друг от друга, приобретают новые качества, присущие преображенному человеку. «Умная, или внутренняя молитва, – поясняет Никодим Святогорец, – есть, когда молящийся, собрав ум внутрь сердца, оттуда не гласным, но безмолвным словом воссылает к Богу молитву свою» [186]. В этом соединении «ум, – по словам преподобного аввы Исайи, – печется о душе и хранит ее непрестанно, пока она родит с ним, и он воспитает чад ея. И, наконец, они бывают одно сердце, душа покоряется уму». Сердце – это средостение нового человека. Оживленное сострадательной любовью ко всему сотворенному оно теперь в свою очередь печется об уме – поставляет его на правильное место в духовной жизни и оживотворяет его. Это попечение ума о сердце и сердца об уме, возводящее их в новое качество жизни – и называется браком.
Духовная жизнь обладает целостностью, она охватывает «все составы человека». И если происходит разрыв этой целостности, то это разрушает человека. Ум, оторванный от сердца, холоден – он не способен к той отзывчивости, которой напитывает его сострадательное сердце. Но и чувствительное сердце, возгретое без ума, не может раскрыть в себе подлинное сострадание и любовь, потому что не имеет в себе необходимой для этого чистоты и умения распознавать ложные чувства. То, что святые отцы называют сердцем – есть восстановленная целостность человеческой природы в браке обновленного ума и оживотворенного сердца.
В аскетике существует определенная последовательность духовного делания. Святые отцы, рассказывает об этой последовательности святитель Игнатий, «сперва научают обуздывать нечистые стремления нашего тела, соделывать его легким, способным к духовной деятельности, потом обращаются к уму, выправляют его образ мыслей, его разум, очищая его от мыслей, усвоившихся нам по падении нашем, заменяя их мыслями обновленного естества человеческого, живо изображенного в Евангелии. С исправлением ума святые отцы заботятся об исправлении сердца, об изменении его навыков и ощущений. Очистить сердце труднее, нежели очистить ум: ум, убедясь в справедливости новой мысли, легко отбрасывает старую, легко усвояет себе новую; но заменить навык навыком, свойство свойством, чувствование другим чувствованием, чувствованием противоположным, это – труд, это – усильная, продолжительная работа, это – борьба неимоверная» [187].
Господь точно указывает источник, из которого исходит все зло мира – и этот источник не ум, а сердце человека. Он говорит: «из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления» (Мф. 15, 19). Пока злодеяние есть лишь мысль, его можно легко разоблачить благочестивым размышлением. Когда же оно принято неразумным сердцем – оно становится опасным, потому что может осуществиться в действительности – победить зло в стадии сердечного приятия гораздо сложнее. Поэтому у подвижников всегда было настороженное отношение к неочищенному сердцу. «Я не знаю другого падения монаха, – наставляет авва Дорофей, – кроме того, когда он верит своему сердцу» [188]. Поэтому до времени распознания и очищения своего сердца свободная сердечная молитва строго настрого запрещается.
Чистота сердца зависит от чистоты ума, – если не будет в уме дурных мыслей, то их не будет и в сердце. Святитель Феофан Затворник в письме к будущему старцу Феодосию Карульскому пишет: «Если внимать себе и исправлять мысли и чувства, отрывать и право восстановлять и держать, то все придет в порядок… Не допускай худых мыслей, – и навсегда заключишь тем дверь души твоей для сатаны» [189].
Если же непросвещенному сердцу дать бесконтрольную волю, то человек может «впасть в образы и мечтания», а это, по мнению отцов, есть «свойство неразумных животных, а не существ разумных» [190].
Мечтание (то есть воображение, фантазирование) подвижниками не допускалось – они считали это диавольским наветом, а самого диавола называли фантазером. «Реальность, – говорит преподобный Иустин (Попович), – по сути, не что иное, как логосность» [191]. В образах, которые использует любой мечтатель, содержание и форма объединены, причем содержание не имеет той ясности, которую оно имеет в понятиях-словах. Это смешение содержания и формы может привести к смещению, к сдвигу сознания (к «прелести») – воображаемая реальность может быть принята за реальность подлинную, что, собственно, и происходит во лжи. Поэтому воображать что-либо на молитве запрещалось. Слова молитвы, как имеющие ясное содержание, не давали подвижнику возможности впадать в образы. Отсюда советы вникать в смысл прошений, останавливаться на молитве, когда содержание молитвословий затемняется [192]. Молитва – это сознательная работа, не только эмоциональное общение. Это и ученическое делание, ведь девяносто процентов молитвенных текстов – это тексты учительные.