Страница 162 из 349
проблема не в этом, проблема в том, что два человека могут соединиться духовно,
душевно, телесно до самых глубин, и вместе с этим— по обстоятельствам
жизни или по своему внутреннему возрастанию— дойти до какого-то момента,
когда других детей производить на свет, вводить в жизнь нельзя. Есть положение,
когда всякий ребенок, который будет рожден от этой четы, погибнет— от
голода, от мора, от той или другой болезни, которая охватила родителей. Я
говорю сейчас не о дурных, оскверняющих болезнях, а— чахотка, рак или
такого рода болезни. И тогда имеем ли мы право вводить в жизнь ребенка, который
будет наследником этой болезни или этих ужасных обстоятельств? Вопрос здесь не
в том, чтобы прекратить всякое брачное общение, потому что брачное общение это
не попытка с жадностью насладиться телом другого человека, а момент, когда
человек так преисполнен любовью к другому, что всего себя отдает, отдает душу
свою, отдает телесность свою, но в чистоте, не с жадностью, не для того чтобы у
другого человека что-то приобрести или оторвать. И вот в такие периоды, в таких
состояниях, мне кажется (и за это меня, вероятно, многие осудят), что законно
прибегнуть к контрацепции, то есть не дать ребенку родиться в такие
обстоятельства, где он встретит только страдание, изуродование жизни, смерть, в
жизни которого ничего не будет светлого.
Конечно, можно играть словами и говорить: «Если Бог не захотел бы, не
родился бы ребенок». Но Бог не насилует человека. Он нам дал свободу решать и
действовать согласно своей мудрости или своему безумию. И поэтому мне кажется,
что если контрацепция не соединяется с попыткой ложных, нецеломудренных
человеческих отношений между мужем и женой, а связана с тем, чтобы не создать
возможность уродливой жизни для невинного ребенка, который не виноват ни в чем,
то контрацепция справедлива, она законна.
Совсем другое дело— аборт. Аборт это убийство, и об этом и говорить
нечего. Я знаю, что в некоторых медицинских случаях приходится прекратить жизнь
ребенка, потому что иначе и ребенок, и мать погибнут, но это медицинская
проблема. Когда, например, зарождается урод, который не может родиться или
который может убить мать и себя, я глубоко убежден, что справедливо не дать
ребенку родиться, если не будет ему дана возможность войти в жизнь, а не в
полусмерть, не в погибель. Но это не должно быть связано со страстной,
безответственной жизнью.
Тогда поясните, что такое целомудрие. О нем так мало написано, само слово
до сих пор остается ни филологически, ни богословски не расшифровано.
На вопрос о целомудрии, который вы мне ставите, ответить не так
просто— в том смысле, что слово не раскрывает значения самой вещи. Если
говорить не филологически, а так, как жизнь, опыт нас учат, целомудрие мне
представляется как мудрая цельность человека, то есть цельность, которая
охватывает и дух, и душу, и тело. Мы, конечно, большей частью думаем о
целомудрии в телесном порядке, но целомудрия не существует без духовно-душевной
стороны. Целомудрие это такое состояние человека, который стал цельным, который,
с одной стороны, укоренен в Боге и, значит, участвует в Его чистоте (я не
говорю «в святости» нарочно); с другой стороны, если человек достаточно
укоренен в Боге и сознает свое достоинство— потому что он Богом уважаем,
любим, потому что Бог в него верит,— тогда человек может хранить свою
душевность, то есть мысли, чувства, переживания, от осквернения, от того, чтобы
ими пользоваться недостойно самого себя.
И наконец, есть момент телесный, когда человек сознает, что его тело—
святыня, что его тело на равных началах с душой и духом способно принадлежать
Богу, способно на общение с Богом. Ведь когда мы читаем начало книги Бытия, мы
видим, что Бог создал материальный мир до того, как человек вообще существовал.
И этот материальный мир, созданный Божественным словом, охраняемый Святым
Духом, воспитываемый Святым Духом, имеет собственную связь с Богом, в нем есть
какое-то автономное взаимное отношение с Богом; и мы не имеем права осквернять
материальный мир и, в частности, ту небольшую частицу материального мира,
которую представляет собой наше тело, наша телесность. Поэтому целомудрие
заключается в том, чтобы человек понял, что его тело является святыней, что его
тело не может просто быть предметом игры, что его тело принадлежит ему и Богу
и что Бог общается с нами не только через нашу душевность и духовность, но и
телесность. И это совершенно ясно, когда мы говорим о том, что в Православной
Церкви существуют таинства: мы говорим о том, что, не будучи в состоянии как бы
вспорхнуть в Божественную область, мы получаем приобщенность к Богу через не
оскверненную ничем материю этого мира, с которой соединяется Господь.
В крещении мы погружаемся в воды, которые по своей природе чисты. Они,
возможно, осквернены человеком, но это осквернение можно рассматривать в
порядке как бы мученичества; воды остаются чистыми, хотя употребляются
человеком уродливо. И когда Христос погрузился в воды, которые только что
символически омыли тысячи людей от их грехов, Он как бы погрузился в мертвые
воды, и мертвость или, вернее, смертность к Нему как бы прилипла. Он приобщился
нашей смертности именно благодаря этому, а воды стали чистыми, святыми. И когда
воды освящаются в церкви, они отдаются полностью Богу, и когда мы погружаемся в
эти воды, мы погружаемся как бы в те воды, которые изначально задумал и
сотворил, а позже освятил Господь.
И то же самое мы можем сказать о Причащении Святых Тайн. Мы причащаемся
Хлебу и Вину, но этот Хлеб и это Вино непричастны человеческому греху
изначально. Земля, в которой прорастет колос, чиста перед Богом, она не
греховна, она осквернена. И это разные вещи. Зерно, которое бросается в нее,
тоже чисто. Воздух, дождь, тепло, которые Господь дает, чтобы взошел колос, от
Него. И человеческий труд их приводит в реальность, и человек своей верой,
своей преданностью Богу их приносит Богу в дар: Твоя от Твоих… Это все
Твое, Господи, не мое, я Тебе это приношу, отдаю, возвращаю. Оно было предано
во власть зла человеческой злой волей, доброй волей человеческой оно отдается
Богу. И ставши чистым, освященным, пронизанным благодатью, оно соединяется с
человечностью, то есть с материальностью, если можно так выразиться, самого
Тела и Крови Христовых, и мы приобщаемся через материальность к тому, Кем
является Господь Иисус Христос и приобщаемся к Богу.
Поэтому целомудрие надо понимать именно в этом порядке: наше тело является
частью неоскверненного мира, вернее, чистого мира, который осквернен человеком.
И возвращая его Богу, мы его делаем чистым. И целомудрие именно заключается в
том, чтобы относиться к своему телу и к своей душевности как к святыне, которая
пронизана Божественным присутствием. И когда человек вступает в телесное
общение в браке, это не осквернение, это момент, когда один человек
другому— который его любит, его уважает, который к нему относится с
благоговением,— отдает свою чистоту, чтобы своей чистотой поделиться с
тем, кто в чистоте сердца, в духовном целомудрии его воспринимает. И тогда брак
делается действительно таинством, то есть тайной, в которой уже совершается
единство двух в чистоте и в святости брака. Вот, мне кажется, где целомудрие и
в чем его корень и значение.
Воздержание— другое дело. Человек может воздерживаться от всего
плотского и гореть всеми страстями, которые оскверняют его ум и его сердце.
Целомудрие— в другом: целомудрие не в воздержании, не в отрицании плоти,
а в том, чтобы в своей плоти увидеть святость и поделиться этой святыней с
другим человеком.
Слово Божие
Мысли при чтении Священного Писания
Мысли при чтении Священного Писания186
Я попробую поделиться с вами некоторыми мыслями, которые у меня собрались за
многие годы чтения Священного Писания— сначала Нового Завета, в котором
я, мальчиком четырнадцати лет, впервые встретил Бога, затем и Ветхого Завета.
Первое, на что я хотел бы обратить ваше внимание, это то, что между началом
Ветхого Завета, первыми двумя главами, и дальнейшим его содержанием существует
абсолютная, категорическая разница, потому что содержание первой главы и начало
второй, подводящее нас к падению человечества, очень своеобразно: это рассказ
языком падшего мира о том, что было когда-то, когда мир еще не пал. Это
попытка сказать нечто на одном языке, который не обладает ни словарем, ни
понятиями, ни опытом другого языка. И это надо принимать в учет, когда мы