Страница 200 из 349
пойди по дорогам и изгородям и убеди придти, чтобы наполнился дом мой. Ибо
сказываю вам, что никто из тех званых не вкусит моего ужина, ибо много званых,
но мало избранных (Лк14:13—24).
Разве это не точная картина того, о чем я говорил? Мы призваны на Божий пир.
Этот пир должен был начаться на земле, если бы человек не изменил себе и не
изменил Богу. Когда Бог создавал мир, Он его создавал прекрасным, в полной
гармонии с Собой и в гармонии всех тварей между собой. И этот мир мог бы
устоять в первозданной красоте, мог бы вырасти из красоты невинности в стройную
и уже непоколебимую красоту святости,— но человек изменил и себе, и Богу.
Он был призван быть вождем всего мира от невинности к святости, но сам отступил
от этого пути, и весь мир заколебался и стал таким, каким мы его видим. И вот в
начале этой притчи нам даны три образа, которые применимы к каждому из нас в
этом падшем мире, который мы выбрали своей родиной, тогда как наша
родина— Царство Божие, которое могло бы быть землей и небом одновременно,
но остается только небом, пока не будет одержана Богом окончательная победа над
злом, над рознью, над грехом.
Первый из званых говорит посланному от хозяина дома: я себе приобрел клочок
земли, мне надо его осмотреть, освоить, он— мой. Это то, о чем я только
что говорил,— мы выбрали землю и говорим: я ее хочу освоить, она—
моя, я до конца хочу ею обладать, я хочу, чтобы она была тем, что я есть. И не
замечаем, что, стараясь удержать землю, сделать ее своей, сами делаемся ее
рабами, мы ей принадлежим. Мы не можем от нее оторваться, мы всецело в
нее погружены, корнями врастаем в нее, больше не взираем ввысь, а смотрим
только на эту землю: чтобы она была плодотворна. И в конечном итоге, мы так
этой земле принадлежим, что костьми ложимся в нее, нас в нее погребают, наше
тело в ней растворяется, то, что, как мы думали, наше,— теперь нами
обладает. Нам некогда идти на пир Божий, на пир веры, на радость встречи,
на Божественную гармонию всего, потому что мы хотим освоить землю, и в
результате она нас поглощает.
Другой говорит: я купил пять пар волов— надо же мне их испытать! Надо
же мне проверить их работоспособность! А кроме того, я же не покупал их, чтобы
они стояли в хлеву, они должны труд понести, плод принести. Разве мы не так
рассуждаем— каждый по-своему, но все одинаково— о том, что перед
нами есть задачи! Мы должны что-то осуществить, что-то сделать на земле! Как же
нам прожить, не оставив следа? И каждый старается по мере своих сил трудиться.
Некоторые из отцов древности под образом этих пяти пар волов видят символ наших
пяти чувств. Нам даны пять чувств— зрение, слух и так далее: как же все
это не применить к земной жизни? Но пять чувств применимы только к земле, небо не
уловишь ни зрением, ни слухом, ни обонянием, небо берется иным чутьем. Даже
земная любовь не охватывается пятью чувствами— что же говорить о
Божественной любви, о вечности? Мы как бы пускаем в торг эти наши пять чувств и
приобретаем, что можем,— но только земное.
Иногда через эти чувства нам раскрывается нечто большее: земная любовь. И
вот третий из званых говорит слуге: я женился, у меня своя радость, мое сердце
полно до края— мне некогда прийти на пир твоего хозяина, даже моего
хозяина,— разве он не может этого сам понять? У меня своя радость—
как же я могу вместить еще чужую радость? Привязанность, любовь, которая на
грани вечности, по эту или по ту сторону вечности, в зависимости от того, как
мы к ней отнесемся, снова делается преградой: она меня держит на земле, мне
некуда уйти от нее. Вечность— потом, когда-то, а теперь— заполнить
бы время этой радостью, этим изумлением, этим счастьем, и довольно того, что
мое счастье— мое, не нужно мне чужого. И третий званый тоже не
идет на пир Божий, потому что боится, как бы от него не ушла временная радость,
утонув в вечности, в вечном.
И что же остается? Остается человек, живущий тем, что держится за землю,
которая его поглотит, весь смысл своего существования полагающий на то, чтобы
что-то сделать с этой землей и на этой земле— временное, которое тоже
пройдет: память людей проходит, здания рушатся, весь мир покрыт остатками
отживших, умерших, разрушившихся цивилизаций. И человек все-таки строит новую,
которая тоже не устоит, временную, бесцельную, потому что ни в ней самой нет
цели, ни дальнейшей цели нет. И вместо того чтобы через любовь раскрыться,
человек часто любовью замыкается: свои— и прочие… И это очень страшно. О,
эти «прочие» и «свои» могут быть очень различно распределены, «своих» может
быть очень много, но все равно, пока остается один «прочий», Царства
Божия не только нет, оно отрицается.
Я хочу вам дать два образа. Первый— рассказ о реальном человеке,
которого я помню, родных которого я знал. Ученый, творческий, одаренный человек
умер, его схоронили. У него был сын в сумасшедшем доме, юноша, не достигший еще
двадцати лет. Его мать сообщила ему о смерти отца. Он рассмеялся и ответил:
«Неправда! Он не мог умереть!» Истощивши все свои объяснения, мать привела его
ко мне, чтобы я ему растолковал, что его отец на самом деле умер. Прежде чем
что-либо ему сказать, я спросил юношу: «Почему ты думаешь, что твой отец не
умер, когда свидетели его смерти тебе говорят, что он умер, люди, видевшие его
мертвое тело, принявшие участие в его похоронах, видевшие, как его гроб
опустили в землю и закидали землей? Почему же ты отрицаешь его смерть?»
—«Потому, что он никогда не жил и, значит, не мог умереть». И он мне
растолковал, что его отец существовал только привязанностью к автомобилю, к
телевизору, к своей коллекции драгоценных камней, к своим книгам. «Пока эти
вещи существуют,— говорил этот мальчик,— мой отец такой же живой
или такой же мертвый, каким он был раньше».
Так выразиться мог только юноша, потерявший привычку мыслить, как мы бы
сказали, «разумно», то есть по-земному, но он видел вещи такими, какие они
есть. Этот человек, его отец, не жил: он отражал окружающую действительность,
зажигался каким-то интересом, переходил от переживания к переживанию, но
переживание— не жизнь, это мгновенное событие, которое уходит, как свеча
гаснет.
Как мы все похожи на это! Он укоренился в земле, его единственные интересы
были земные, но— его обесчеловечили, в нем человека не осталось, потому
что он весь ушел в предметы. И вот перед каждым из нас стоит этот же вопрос: я
существую? Есть во мне кто-то— или во мне пустота? Или я, по слову
святителя Феофана Затворника о человеке, который на себе сосредоточен,—
как древесная стружка, свернувшаяся вокруг собственной пустоты? Есть ли
что-нибудь во мне, что может войти в вечность? Конечно, не войдут в вечность ни
земля, которую купил первый званый, ни волы, которых купил второй, ни та
работа, которую совершили волы над этой землей. Что же останется? А если
говорить о любви, то, опять-таки, что останется, если она вся сведена к меркам
земной жизни, если за ними ничего нет, если она такая же маленькая, ничтожная,
как наша земля в этом бесконечно разверзающемся космосе, в котором мы живем:
пылинка— а в этой пылинке человек с его чувствами, мыслями. Да, человек
больше, чем пылинка, но только если он сам себя не сроднит с этой пылинкой,
если найдет в себе величину, глубину, которую только Бог может заполнить, такую
глубину, которая всю вселенную может в себе вместить и еще остаться пустой,
потому что в ней бесконечность и она может быть только местом вселения Самого
Бога.
Любовь должна нас так раскрыть; если она этого не достигает, то делается
мелкой, как пылинка. Конечно, мы не умеем охватить всех, не умеем охватить все,
но мы должны раскрываться все больше и больше, а не закрываться, замыкаться,
суживаться. Всех мы не можем и не умеем любить, но умеем ли мы любить любимых?
Является ли наша любовь к тем, кого мы любим, благословением, свободой,
полнотой жизни для них или тюрьмой, в которой они сидят, как пленники в цепях?
У пророка Исаии есть слово: отпусти пленных на свободу (Ис58:6). И каждый
из нас скажет: «У меня нет рабов, я никого не держу в плену, у меня нет власти
ни над кем»,— и это неправда! Как мы держим друг друга в плену, как мы
порабощаем друг друга! Какой узкой мы делаем жизнь друг для друга, и, страшно
сказать, как часто это бывает из-за того, что мы человека будто «любим» и знаем
лучше него, что составляет его счастье и добро. И как бы он ни стремился к