Страница 211 из 349
Есть рассказ в житиях святых о том, как два пустынника ушли в город
продавать свое изделие, с тем чтобы купить хлеба и вернуться в пустыню. За те
несколько часов, которые они провели там, один из них согрешил, и другой пал.
Когда они встретились, один сказал: «Я в пустыню с тобой не вернусь, мне там
больше нет места: я согрешил, я оскверню наше братство». Другой ему сказал: «Бежим
в пустыню, будем каяться— и Бог нас очистит!» Он его убедил, и оба
вернулись, признались всему братству в своих грехах, им было повелено в течение
сорока дней, запершись в кельях, умолять Бога. И братья подходили к их окнам и
дверям и прислушивались. Первый— день и ночь исповедовал свой грех,
плакал над собою, говорил Богу, что нет ему уже надежды на спасение. И братья
изумлялись такой силе раскаяния. А у кельи другого они стояли в недоумении,
потому что после первого исповедания подвижник стал петь пасхальные песнопения,
благодарить Бога за Его любовь, за Его милосердие, за то, что Он—
спасение. Они отходили, покачивая головой: этому, верно, не спастись, он не
умеет каяться. Прошло сорок дней, и оба вышли из своего келейного заточения.
Первый сказал, что за эти сорок дней он до глубины познал свое недостоинство,
понимает, что ему нет места в братстве, посвященном чистоте, подвигам и Богу, и
он ушел из пустыни и погряз в грехе. А другой вышел с сияющим взором, он
говорил о том, что Бог— его Спаситель, что все возможно в укрепляющем нас
Господе Иисусе Христе (Флп4:13), что сила Божия в немощи совершается
(2Кор12:9), и он остался, и долголетним подвигом вырос далеко за ту
меру, из которой он отпал. Он спасся надеждой, он спасся той искрой радости,
которая отличает надежду как предвкушение, от веры, являющейся лишь убеждением.
Мы не умеем ни каяться, ни радоваться по-настоящему, нам надо учиться тому и
другому, нам надо уметь пережить тяжесть греха, понять, что грех делает из нас,
измерить его разрушительную силу, и, одновременно, нам надо научиться тому, что
можно вернуться к Богу, но не просто надеясь на то, что «сойдет», что
Бог— любовь, что Бог милостив, что Он все простит. Да! Он все простит,
но, как сказал Серафим Саровский кому-то: «Бог простит все— но ты
посмотри, какой ценой!» Какой ценой?— ценой воплощения Живого, Всесвятого
Бога в мир греха, в падший мир, в мир смерти, в мир страдания, в мир измены,
ценой тридцатитрехлетней жизни среди людей, из которых очень немногие искали
Бога безусловно, ценой того, что мы слышим и видим во время Страстной седмицы:
ценой ужаса Гефсиманского сада, смерти на кресте— нашей смерти, ценой
богооставленности: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк15:34),
ценой сошествия во ад, в последнюю отверженность. Вот чего стоит Богу наш грех,
вот чем мы пренебрегаем, когда остаемся нераскаянными и спокойно примиряемся с
тем, что мы грешим «как все». Разве же это извинение? Разве то, что весь мир
изуродован, оправдывает уродство каждого из нас? Или порой говорят: «Больших
грехов у меня нет, все мелкие». А разве множество мелких грехов не так же
разрушительно, как один большой грех?
В жизни одного из русских подвижников XIXвека случилось следующее. К
нему пришли две женщины. Одна убивалась, что совершила страшный, как ей
казалось, непростительный, грех. А другая, пожимая плечами, говорила: «Ну да,
батюшка, грешна! Как все! Мелкими грешками». И подвижник им дал каждой по задаче:
той, которая совершила один грех, удручавший ее до отчаяния, он велел найти в
поле самый тяжелый булыжник, который она могла бы поднять, и принести ему. А
другой женщине он велел собрать в фартук как можно больше камушков, которые ей
приглянутся. Через некоторое время обе вернулись. Тогда подвижник сказал обеим:
«А теперь пойдите и положите то, что вы принесли, точно в то место, откуда
взяли». Та женщина, которая принесла громадный камень, легко разыскала его след
в поле и в одно мгновение поставила камень в то положение, в котором он был с
самого начала. А другая через несколько часов вернулась и говорила: «Как же я
могу,— они не оставили никакого следа за собой, все камни у меня в
фартуке». И тогда старец ей сказал: «Вот видишь, твоя подруга совершила один
грех, но она пошла и оставила его в поле, а ты, с множеством своих мелких
грехов, не можешь от них отделаться». Вот почему Христос нам говорит, что мы
должны научиться быть верными в малом (Лк16:10): как бы не собрать такое
количество мелких будто бы грехов, от которых мы не сумеем никогда отделаться.
Мы сейчас помолчим немного, посидим тихо и затем помолимся вместе и проведем
общую исповедь, и будем держать друг друга любовью, состраданием в этой
исповеди, каждый перед судом совести и Бога, но с жалостью, с болью о каждом
другом человеке, и не только о нас, здесь собравшихся, но и о тех, которых
здесь нет, которых здесь не может быть, потому что у них нет веры, потому что у
них нет надежды, потому что они не нашли еще своего пути в жизни. А когда я произнесу
молитву— как Христос говорил: Отпускаются тебе твои грехи— иди с
миром, но впредь не греши (Мк2:5; Ин8:11),— принимая
прощение Христово, будем помнить, как дорого обходится Богу Его принятие нас,
Его прощение нам.
О творении и спасении мира
О творении и спасении мира225
Мы читали в течение прошедшей недели канон святого Андрея Критского, и мне
запала одна фраза: «Я вам привел всю картину ветхозаветного и новозаветного
миробытия— как Бог творил мир, на что Он надеялся, что человек из этого мира
сделал, как грех победил людей, и как покаяние побеждает грех»226.
И вот мне хочется сегодня вернуться к этой теме, к рассказу о том, как Бог
сотворил мир, и что с ним случилось, и чего нам ожидать; хочется рассмотреть
это на основании нескольких отрывков из Ветхого Завета и перейти затем на
некоторые новозаветные темы.
Во-первых, о творении. Весь рассказ о творении содержится в одной только
фразе, в одном стихе книги Бытия: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт1:1).
Об этом другого ничего не скажешь, потому что объяснить, что случилось,—
невозможно. Нам невозможно вернуться в то состояние небытия, из которого каждая
тварь вызывается не только державным, но ласковым, любящим словом Божиим. Но мы
можем себе представить, как вначале, когда еще не было никакой твари, была вся
полнота Божественной красоты и Божественной любви. Бог, во всей Своей славе, во
всей Своей дивности, был. И этот Бог, потому что Он— любовь, захотел
разделить с целым миром радость бытия, славу святости, несказанную Свою красоту,
и Он вызвал из небытия целый мир. Как этот мир вставал, постепенно обретал
очертания, как расцветала тварь, мы видим из дальнейших стихов той же самой
главы книги Бытия. Я на них останавливаться не хочу, потому что не в деталях
дело, а вот в чем: каждое существо, каждую Свою тварь Бог вызывал из небытия
лично: Он вызывал свет из тьмы, Он вызывал сушу и моря, Он вызывал живые
существа, и каждое существо из небытия вдруг вставало и оказывалось лицом к
лицу с Божественной любовью. Если бы мы только могли себе представить: нечто
или некто, который никогда до того не существовал, вдруг возникает, и все, что
предстает перед его глазами,— это дивная Божественная красота, это
святыня Божия, это Божия любовь. И озираясь вокруг, каждая тварь могла видеть
все уже возникшие из небытия твари, сияющие ответной любовью, ответной
красотой, приобщающиеся к жизни, к бытию и к святости Божией; как это дивно… И
каждую тварь Господь вызывал как бы по имени, никакая тварь не возникала
безымянно, анонимно, как нечто, каждая тварь для Бога существует лично,
каждая тварь для Него дорога, значительна, существование каждой из них, будь то
одушевленной или неодушевленной, имеет смысл. Мы можем себе представить хоть
немножко это изумление твари, встающей из небытия и встречающей Божественную
любовь, если вспомнить рассказ девятой главы Евангелия от Иоанна о
слепорожденном (Ин9:1—39). Он был слеп, он таким родился, для него ничего
не существовало, кроме внутренней тьмы и внутренней тоски о том, что он чужой в
непостижимом для него мире. И вот Христос к нему подходит и спрашивает, хочет
ли он исцеления. Как он этого хотел! Как этот человек желал прозреть, увидеть,
стать живой частью живого прекрасного целого! И Христос его исцеляет. На что же
открываются глаза этого слепорожденного? Что встречает его взор?— Лик