Страница 273 из 349
которое неизбежно будет раздирающе мучительно, оно потребует от нас перерасти
себя, отказаться от себя, умереть себе в результате того, что мы открыли
другого со всеми его требованиями, его правом на существование, на
независимость, на свободу вне нас. Мы должны признать неумолимую «инаковость»
другого. Что бы мы ни делали, как бы глубоко мы его ни знали, как бы тесна ни
была связывающая нас приобщенность (и это еще более верно во взаимоотношениях
человека с Богом, чем с другим человеком), в сердцевине взаимоотношения всегда
останется тайна, мы никогда в нее не проникнем. В Священном Писании, в книге
Откровения, есть замечательное место, где святой Иоанн Богослов нам говорит,
что те, кто войдут в Царство Божие, получат от Творца белый камень, на этом
камне написано имя, которое знает только Бог и тот, кто получит этот камень
(Откр2:17). Это имя— не прозвище, под которым мы себя знаем,
которое отличает нас в этом тварном мире времени и пространства. Наше подлинное
имя, вечное имя в совершенстве совпадает с нашей личностью, с нашим существом,
оно нас в совершенстве определяет и выражает. Его знает только Бог, и Он нам
его открывает. Никто другой не может его знать, потому что оно выражает неповторимые
отношения, связывающие нас с Творцом. Как часто человеческие отношения бывают
разрушены желанием одного открыться за пределами возможного или стремлением
другого проникнуть в ту священную область, которая принадлежит только Богу.
Желание тщетное, попытка столь же обманчивая, как попытка ребенка найти начало
источника, точку, где рождается вода, которой не было за миг до того.
Но недостаточно просто признать право другого на существование, принять его
как неумолимо другого. Нужно уметь видеть, слышать и оценивать. Только при этих
условиях встреча может принести плоды.
Христос говорит о чистом оке (Мф6:22), чистом зрении, которое
необходимо для того, чтобы увидеть вещи, как они есть, не набрасывая на них
потемнение нашего зрения или тени и неверные очертания, которые искаженный взор
создает в нашем воображении. Но чистого ока недостаточно. Нужно еще найти
правильную позицию. Нужно найти расстояние, откуда взгляд охватывает весь
предмет и не ослеплен им. Ведь таково главное правило, которое мы должны соблюдать,
если хотим увидеть произведение искусства. Картину, скульптуру нельзя
рассматривать ни подойдя слишком близко, ни отступив слишком далеко. Существует
некая наилучшая точка, которая позволяет нам видеть произведение таким, каким
его замыслил художник, в его полноте, не утопая в деталях. То же самое касается
человеческих отношений. Нужно найти расстояние, которое определяется не
пространством и временем, а внутренней свободой— такой свободой, которая
нас тесно соединяет, но не связывает по рукам и ногам. Быть может, то, что я
хочу сказать, лучше пояснить на примере, чем долгими рассуждениями. В
замечательной книге английского писателя Чарльза Уильямса выведена молодая
женщина по имени Лестер, которая погибла при авиационной катастрофе. Ее душа освободилась
от тела и открывает новый мир, которого она никогда не замечала и в который
только что попала: мир невидимого стал для нее единственной подлинной
реальностью. А видимый мир ускользает от ее взора, от видения сердцем. В
какой-то момент она оказывается на берегу Темзы. Она видела реку много раз,
видела ее воду— грязную, жирную, отяжелевшую всеми отбросами Лондона, и
эта вода вызывала в ней отвращение. Но теперь она освободилась от тела и больше
не связывает все на свете лично с собой, и она видит воды Темзы как бы
впервые. Она видит их как нечто, вполне отвечающее тому, чем они должны быть,
чем должна быть река, проходящая через большой город. Да, эти воды густые,
грязные, они несут к морю все отбросы города. Но такими они и должны быть, они
соответствуют своей роли, они подлинны. И как только она их видит как факт,
принимает их полностью, как только она не реагирует на них эмоционально и не
может испытывать к ним физического отвращения, поскольку у нее нет тела,
которым она могла бы в них погрузиться, нет губ, которыми она могла бы этой
воды напиться, то она прозревает глубину этих вод. Через первый слой
сгущенности она начинает различать слой за слоем более чистой воды. Чем глубже
она видит, тем они становятся прозрачнее, до момента, когда где-то в сердцевине
этой воды (которая казалась Лестер непроницаемой, пока она отбрасывала на нее
собственную потемненность) она видит чистый ручей, видит первичную воду, какой
ее сотворил Бог, и в самой ее сердцевине— сверкающую, чудесную
струю— воду, которую Христос предложил самарянке (Ин4:10, 13—14).
Освободившись от самой себя, Лестер стала способна видеть то, к чему она раньше
была слепа. Сквозь менее плотные слои она обнаруживает все более блистательную,
светоносную прозрачность.
Так бывает и с нами. Если бы мы умели видеть, освободившись от самих себя, в
той внутренней свободе, которую отцы Церкви называют , «бесстрастие», то есть
отсутствие страстности, когда человеком не движет, не управляет ничто внешнее и
он в царственной свободе действует изнутри, мы тоже могли бы в окружающей нас
плотности различать светоносные глубины людей и предметов. Мы тоже могли бы в
этом мире, который нам кажется таким непроницаемым и густым, видеть отблеск
присутствия Божия, благодати Его, действующей везде и во всем.
Но недостаточно видеть, надо еще и слышать. Слышание— акт неослабного
внимания. Чтобы услышать, надо не только напрячь слух, но за пределом
услышанных слов стремиться уловить смысл, направленность того, что было
произнесено или осталось невысказанным. Слышать означает смиренно склониться,
стать способным принять то, что другой сеет на поле нашего ума, на поле нашего
сердца. В этом подлинный смысл латинского слова humilitas, смирение: оно
происходит от humus, «плодородная земля». Эту землю мы не замечаем, потому что
привыкли, что она всегда тут, под ногами. Это безмолвная, безропотная земля,
которая умеет обогатиться всем, что мы выбрасываем в нее, которая способна все
превратить в богатство, принять в себя любые семена и дать им плоть, дать им
жизнь, позволить им взойти, стать в полноте самими собой, никогда не навязывая
семенам своих законов. Наша способность слышать начинается со смирения. Мы
должны предложить себя Другому, как эта земля, богатая, безмолвная и полная
творческих возможностей.
Но смирение означает также и послушание. Латинское слово obaudire имеет два
значения: «прислушиваться» и «повиноваться». Прислушиваться с тем, чтобы
услышать, понять и принести плод. Основные условия, чтобы нам предстать перед
Богом,— полное внимание, рождающееся из того, что мы во что бы то ни
стало хотим услышать, и желание, решимость принять услышанное и принести плод,
то есть преобразиться, измениться, из того, что мы есть, стать тем, чем мы
призваны быть. Это основоположное состояние в молитве может быть
проиллюстрировано на примере человека, который любит наблюдать птиц. Он встает
ранним утром, так как должен успеть в поле, в лес до пробуждения птиц, чтобы
его приход остался незамеченным. Он затаивается молча и без движения, он
весь— слух, весь— внимание. Все его существо прозрачно и
восприимчиво, готовое принять печать каждого звука, каждого движения. Он
слушает, смотрит, но услышит и увидит то, что происходит вокруг него, только
при условии, что он свободен от предвзятости, готов услышать все, что пошлет
ему Бог. Его отношение одновременно пассивное и активное: пассивное в том
смысле, что он, как земля, humus, до конца открыт, активное в том, что он
напряженно готов отозваться на всякий вызов, любой призыв Божий. Разве не ясно,
что в таком случае, если мы хотим, чтобы наша встреча с Богом стала возможной,
если хотим видеть и слышать, недостаточно просто иметь уши и глаза? В нас
должен быть порыв, желание, мы должны стремиться услышать и увидеть.
А для этого нужна любовь, хотя бы малая. На первой странице той книги,
которую я уже цитировал, Чарльз Уильямс показывает нам душу своей погибшей
героини на одном из лондонских мостов, где ее настигла смерть. Она стоит там
уже некоторое время. Она ничего не замечает вокруг, кроме самой себя, той точки
земли, где стоит, и самолета, который, разбившись, убил ее. Она ничего не видит,