Страница 289 из 349
этом ничего, он просто знал, что она была в церкви. Они шли после службы,
он— на расстоянии метра от нее. Она говорит ему: «Почему ты не возьмешь
меня под руку?» Он ответил: «Не могу приблизиться. В тебе есть что-то такое
величественное, что я не могу подойти ближе к тебе и, конечно, не могу тебя
коснуться». Вот как человек чуткий, которому тогда было дано что-то ощутить,
увидел то, что сама она не ощущала в такой же мере. Я сейчас не вдаюсь ни в
какие объяснения, а просто вот вам факт.
Дальше идут другие прошения. На эту часть можно смотреть как бы в два
направления, и я хочу начать по ходу молитвы.
Мы видели, чем мы должны быть, но как этого достичь? И Молитва Господня нам
сразу говорит: Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Какой хлеб? Бог знает,
что после падения человек должен кормиться плодом своего труда. До падения он
мог жить, как Спаситель говорит сатане в пустыне, творческим, промыслительным
словом Божиим, но падши и потерявши полноту общения с Богом, он должен получать
какую-то долю своего существования от той земли, из которой взят. Так что это
прошение относится к самому хлебу, но не только. Спаситель говорит: Я—
хлеб сшедший с небес (Ин6:32—35, 41). Это относится к Слову Божию, к
Его Личности, из этой Личности как бы два потока идут: Его учение и
таинства— причащение Тела и Крови. Вот перед чем мы находимся. Господь
нас не забудет, даст хлеб материальный, вещественный, но чего мы должны
искать— это встречи с Ним как Словом Божиим. Это то слово, которое Он
произносит в Евангелии, которое нам указывает путь, и это те Тайны, которые
приобщают нас Ему в связи со словом сказанным.
А дальше прошение: Оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам
нашим. Да, мы приобщились Богу в слове, в таинстве и в общении с живым
Христом. Теперь Христос нам ставит вопрос: Я в момент Моего распятия
сказал— Прости им, Отче, они не знают, что творят… Ты— на
грани, ты можешь войти дальше в жизнь, только если, подобно Мне, готов сказать:
прощаю тем, против кого я что-нибудь имею. Если ты этого не скажешь, ты не
можешь идти дальше в ту пустыню, где будут искушения, где будет встреча с
сатаной,— ты будешь побежден; в тебе достаточно зла, чтобы тебя сокрушил
сатана и взяло в плен искушение. Остановись, это грань такая же, как в
заповедях блаженства: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф5:7),
не помилуешь— нет пути. И это опять-таки не пожелание, это не значит:
Господи, Ты— оставь, а я— повременю. Григорий Нисский говорит
потрясающую вещь: тут Господь согласен на то, чтобы уподобиться нам, Он простит
нас так же щедро, как мы прощаем, и Он призывает нас прощать так же
великодушно, как Он прощает. И это грань, перед которой каждый из нас стоит.
Помню, когда я был юношей, у меня была вражда с товарищем (думаю, что я не
единственный согрешил таким образом), и я своему духовнику сказал: «Что мне
делать? Когда я дохожу до этого места, я останавливаюсь и думаю: Кириллу не
могу простить!» Он мне сказал: «Что же, когда дойдешь до этого места, скажи:
„Не прости меня, Господи, потому что я Кириллу не прощу“». Я говорю: «Не могу!»
—«А ты моги— или прости». Тогда я подумал схитрить: я дошел до этого
места и попробовал перескочить через ров… Тоже не выходит, потому что как же я
могу не сказать то, чего Бог от меня ожидает? Сказать то, что я хочу,— не
могу, сказать то, что Он хочет,— не могу. Пошел обратно к отцу Афанасию,
говорю: «Что мне делать?» Он ответил: «Знаешь, если не можешь, но хотел бы,
хоть немножечко хотел бы простить, когда дойдешь до этого места, скажи:
„Господи, я хотел бы простить, да не могу, а Ты попробуй меня простить как бы
вперед“». Я попробовал— тоже не выходит, как-то «не то» Богу говорить: Ты
мне все дай, а я Тебе крупицы насыплю, как пташке… Я боролся с этим, боролся
неделями, и, наконец, Бог должен был победить. Мне пришлось согласиться: да, я
должен простить Кирилла. Пошел к Кириллу, говорю: «Ты—
такой-сякой-этакий, но я тебя прощаю». Он говорит: «Нет, давай мириться!» И
тогда пришлось мириться, то есть не с Кириллом «таким-сяким-этаким», а его
принять таким, какой он есть.
Я хочу сказать нечто о примирении и о прощении. Мы всегда думаем, что
«простить» значит «забыть». Ну, ушло в какую-то древность, случилось три недели
тому назад, десять лет тому назад, больше не болит, не мучит меня—
забуду. Это не прощение. Забыть— не значит простить. Прощение начинается
в момент, когда я еще чувствую рану и могу сказать: хорошо, я этого человека
принимаю, какой он есть, сколько бы он мне боли ни причинил, я его приму, как
Христос меня принимает, и я буду нести его, если нужно, либо как пропавшую овцу
(если он дается), либо как крест, на котором я должен умереть, чтобы он жил;
потому что у креста я смогу сказать: прости ему, Господи, он не знал, что
творит. Потому что жертва всегда получает божественную власть отпустить грехи,
простить своего мучителя.
И это— цель. Я помню, одна моя прихожанка пришла, говорит: «Знаете,
отец Антоний, не выношу Екатерину Сергеевну, сбудьте ее из прихода, я не могу
ее больше терпеть!» Я говорю: «Знаете что, Ирина, вы должны терпеть Екатерину
Сергеевну, я должен терпеть ее и вас, а Бог должен терпеть всех троих—
кому хуже?» Значит, тут грань, нельзя входить в компромисс, никуда не уйдешь от
этого, и только если ты на это решишься (конечно, в совершенстве мы не умеем
прощать, но если хоть волей, намерением мы говорим: да, я хочу простить, у меня
не хватает великодушия, чтобы все было так, как надо, чтобы я этого человека
взял на плечи, как крест, как овцу, но я готов на это, я буду врастать в эту
меру), только тогда мы можем вступить в то, что я назвал несколько минут тому
назад пустыней: то место, где я буду стоять перед лицом искушения. «Искушение»
по-славянски значит две вещи: во-первых, то, что мы называем искушением, то
есть то, что побеждает нас своим соблазном, и, во-вторых, испытание. Помните,
апостол говорит: Бог злом не испытывает (Иак1:13). Если Он ставит нас
перед лицом возможного падения, то потому, что увидел в нас достаточно веры,
верности Ему, чтобы сразиться с этим искушением.
И вот мы вступаем в область, где на нас начнут находить испытания,
искушения, так же как когда Христос в полноте Своей силы после крещения пошел в
пустыню, появился дьявол и Его начал соблазнять (Мф4:1—10). Соблазняет он
самыми простыми вещами: Ты же сорок дней не ел. Если Ты Сын Божий, как Ты
воображаешь или как Ты собираешься говорить, что Тебе стоит из камней сделать
хлеб и насытиться? Если Ты Сын Божий… И так легко нам сказать: да, я
ведь Бога называю Отцом, Христос меня признает за брата, я молился сыновней
молитвой, я крещен, я причастился Святых Даров, я в меру моих сил простил
всем— почему бы в этом духе Христовом не употребить Божественную силу на
то, что мне нужно? Нет!
Потом сатана нам скажет: испытай свою силу. Ты говоришь, что ты соединен со
Христом крещением,— вздор! Докажи, не верю. И мысль приходит: а что если
мне на самом деле доказать (конечно, не сатане, а кому-нибудь вокруг)? Да, со
мной случилось что-то замечательное. Ты только на меня посмотри, ведь я новая
тварь! Не в таких глупых словах, но в таком же направлении (потому что мы
находим более подходящие слова для того, чтобы свою гордыню или тщеславие
проявить). Или сатана говорит: смотри, сколько в тебе силы, возможности,
неужели ты будешь довольствоваться тем малым, к чему ты призван? Ведь я могу
тебе дать власть, я из тебя могу сделать— правителя, директора,
полковника, что угодно, у тебя будет власть над людьми. И тут тоже надо
сказать: нет, мне это не нужно, я призван быть таким же смиренным, как Христос,
мне ничего не нужно, я ничего доказывать не буду ни тебе, ни себе. Вот это на
нас будет находить. Можно массу примеров дать тех искушений, которые к нам
могут прийти, но это не нужно— принцип поставлен.
А затем— Избавь нас от лукавого. Это значит, что не только
найдут на нас общие искушения, которые так легко рождаются во мне самом, но сам
бес придет и будет стараться меня сломать. Помоги, Господи!
И заканчивается это потрясающим образом. В момент, когда мы говорим, что на
нас сейчас может напасть бес, нас ломать, нас разрушать, мы кончаем песнью
хвалы: Яко Твое есть Царство, Твоя сила, все у Тебя есть, и мне не