Страница 37 из 349
одновременно, и ничего не получилось: это несовместимо просто по времени. У
меня была полная практика, которая занимала весь день, и затем, став вторым
священником на приходе, я должен был быть свободным отзываться на нужды прихожан,
когда они появляются. И у меня хронически было такое положение: я сейчас должен
служить в церкви, у меня десять больных, которых надо посетить: значит, я перед
ними виноват, если к ним не иду, но люди стоят у двери церкви и тоже имеют
какие-то права, а меня нет… И я все время был виноватым, и в конце концов
скучно делается быть всегда виноватым перед всеми: хоть иногда чтобы был
проблеск, что ты не виноват! В результате, надо было бы иметь две жизни каждый
день. По существу, это было бы замечательное совмещение. Думаю, это возможно,
например, как раньше было в Африке или таких неразвитых странах, когда человек
мог заниматься тем и другим как бы параллельно, но в парижской обстановке это
оказалось для меня лично невозможным.
Кроме того, я не считал справедливым, чтобы, когда человек зовет врача, как
бы тайно входил священник; я считал, что справедливо разделить эти две области:
неверующий человек имеет право, чтобы пришел только врач, ничто другое. Я хотел
сказать, что чувствую: я не имею права прийти к человеку и начинать ему
проповедовать веру— он имеет право видеть во мне врача без того, чтобы я
на него наседал: «Ах, ты в постели, у тебя сломанная нога, ты от меня не
уйдешь, давай-ка я тебе попроповедую»… У нас был один такой хирург в Париже, который
этим злоупотреблял: как попадет к нему пациент, лежит в постели, удрать не
может— он на него со своей верой. И, по-моему, он никого не обращал,
потому что люди бывали возмущены тем, что он пользуется случаем, нарушает их
свободу совести.
Для верующего все равно, что ты врач, а неверующему хочется иметь только
врачебные отношения, это могло создать трудности. Это не создавало еще
трудностей, потому что я слишком недолго был известен как священник, но могло
бы создать. Но главное, что просто все время без остатка уходило на медицинскую
работу, от семи утра до полуночи: куда же деть тогда остальное?
Врач, будь он человек верующий или неверующий, должен лечить только тело,
не касаясь человека как личности?
Нет, я думаю, врач должен относиться ко всему человеку, потому что даже в
телесной болезни колоссальную роль играет душевное состояние человека, его
решимость жить или его отказ от борьбы, и нет такой области в человеке, которая
для врача-соматика безразлична. Конечно, есть области специализированные,
скажем, психические болезни не всякий соматик должен лечить, потому что это
требует специализации, но это же относится и к отделам соматических болезней:
один занимается нервными болезнями, другой по преимуществу иными. Но мне
кажется, что задача врача— проникнуть во всего человека и как бы
использовать все его силы для выздоровления— всю его психическую силу
возбудить, порой возродить. Просто профессионально неразумно было бы сказать:
«Меня интересуют твои мышцы и кости, а что там делается внутри— нет»,
потому что все больше и больше видно, какую громадную роль в болезни играют
душевные состояния.
У постели умирающего встают вопросы: почему? что делать? Кто-то чувствует
себя обузой для родных, с другой стороны, есть молодые (и не только молодые)
люди— добровольные помощники, например, в хосписах…
Мне думается, что болезнь и страдание нам даются от Бога для того, чтобы мы
могли освободиться от такой привязанности к жизни, которая нам не дает
возможности глядеть в будущее с открытостью, с надеждой. Если бы все было
совершенно, то у нас не хватило бы духа отойти от этого совершенства. Но ведь
то совершенство, которое у нас есть на земле, так далеко от той полноты,
которую мы можем получить в Боге!
И мне кажется, что людям, которые болеют долго, надо помочь в двух вещах.
Во-первых, в том, о чем я только что сказал,— помочь осознать: меня Бог
сейчас освобождает от плена, дает мне возможность не привязываться к жизни,
которая так мучительна, болезненна, дает мне возможность глядеть в другую
сторону— в сторону, где больше не будет ни боли, ни страдания, ни страха,
где распахнется дверь и я окажусь перед лицом Самого Спасителя Христа, Который
Сам через все это прошел. Ведь Христос Своей доброй волей вошел в жизнь, где
царствует смерть, и страдание, и потеря Бога, и путем нашей смерти, как бы взяв
на Себя всю нашу человеческую природу и смертность, вернулся в область
Божественной вечности— это единственный путь, который нас высвобождает от
всего того, что нас делает пленниками, рабами.
А второе (и это мне кажется очень важно): когда мы тяжело болеем или идем к
смерти, окружающие о нас заботятся, и часто болеющий человек переживает душой о
том, что стал обузой для других. Вот в этом болеющего надо разубедить.
Он не стал обузой. Он дал каким-то людям счастье возможностью проявить свою
любовь, свою человечность, быть им спутником через последний период
жизни— в вечность. Болящих надо убедить, что, пока они были здоровы,
крепки, они заботились о других, помогали им, не обязательно в болезни, просто
в жизни; теперь они могут от этих людей получить ту любовь, которую сами
посеяли в их душах, и им дать возможность показать свою любовь и свою
благодарность. Когда мы отказываемся во время болезни от помощи других, мы их
лишаем величайшего счастья— нас долюбить до конца. Это не обязательно
наши родные, это всякий человек, который отзывается на нас.
Я думаю, что если тот, кто заботится об умирающем, мог бы воспринимать
происходящее с ним, просто сидеть рядом и не вносить ничего самому, а только
быть самому прозрачным, безмолвным, как можно более глубоким, то, вероятно, он
увидел бы, как этот человек сначала слеп к вечности, как бы закрыт от вечности
своей плотью, своей телесностью, своей человечностью. Постепенно все это
делается более прозрачно, и умирающий начинает видеть другой мир. Сначала,
думаю, темный мир, а затем вдруг свет вечности. Я это однажды пережил: меня
просили сидеть с одной старушкой, пока она умирает. Было так явственно, что
сначала она отчалила от временной, телесной, общественной жизни (она очень была
погружена в земную жизнь: ей было 98лет, и она из глубин своей постели
занималась своими коммерческими предприятиями). А потом постепенно это отошло,
и вдруг она увидела темный мир, бесовский мир… И в этот мир вошел свет
Божий— и весь этот бесовский мир разлетелся, и она вошла в вечность. Я
этого не могу забыть, я тогда был молод, был студентом медицинского факультета
первого или второго курса, и это у меня осталось.
Поэтому те молодые люди, которые ухаживают за больными, кроме того, что они
дают больному возможность с благодарностью и открытостью принимать любовь,
которая им дается— это очень важно,— могут с ними сидеть в момент,
когда больной уже не может никаким образом им сказать о том, что он сейчас
видит или чувствует, но знать, что сейчас совершается переход, и быть с ним все
это время, время перехода.
Более остро вопрос встает в случае страдания детей…
Страдание детей нас озадачивает больше, чем страдание взрослых, потому что,
когда страдает взрослый человек, легче увидеть ту пользу, которое могло бы
принести страдание, при условии, что человек вырастет в полную меру своего
призвания. Но может ли страдающий ребенок научиться чему-то подлинно ценному:
терпению и смирению, мужеству и выдержке, доверчивой покорности? Мне
вспоминается ребенок, о котором говорится в жизнеописании французского святого
XIXвека. Этот священник спросил мальчика девяти лет, как он может
переносить мучительную болезнь, которая в конце концов свела его в могилу. Тот
ответил: «Отец, я научился не ощущать сегодня вчерашнего страдания и не предвидеть
завтрашнего». На такое способны очень немногие взрослые, ибо страдание—
будь то нравственная мука, душевные переживания или физическая боль—
обычно становится невыносимым, потому что в каждый момент мы как бы несем и
переживаем все уже прошедшие моменты боли и страдания и в каждый миг ожидаем,
что так будет вечно, что оно никогда не кончится. И мы не в состоянии
противостоять всему прошлому и будущему страданию, хотя в большинстве случаев
могли бы противостоять конкретной порции страдания нашего тела или нашей души в