Страница 56 из 349
что-то было другое. Когда мы выходили из класса, я остановил эту девочку и
что-то ей сказал вроде «никогда не отчаивайся» и что-то еще. Она прошла. И она
меня разыскала через двадцать пять лет, чтобы поблагодарить за то, что я ей
тогда сказал. Значит, это куда-то пошло.
И так часто бывает, что слышанное где-то когда-то вдруг возвращается в
нужную минуту как воспоминание, как картина, как способность что-то сделать,
какое-то движение души совершить. Я думаю, что это страшно важно: именно—
делиться, даже когда тебя не слушают, а не то что: «Сядь да слушай!»
Могут ли книги помочь, и какие? Я имею в виду детей.
Тут у меня большое затруднение в том, что я не был верующим ребенком. Для меня
Бог не существовал до четырнадцатилетнего возраста, поэтому у меня нет никакого
представления о том, что можно дать читать ребенку, чтобы ему открыть область
веры. Я только знаю, что за последние лет шестьдесят мне приходилось заниматься
с детьми самого разного возраста, и единственное, что можно сделать— это
передавать им свое переживание о прочитанном. Причем можно читать на одном
уровне и передавать на другом. Можно читать, скажем, Священное Писание, но не
вычитывать его, как есть, потому что оно еле понятно, а рассказать рельефно,
живо, как рассказ, как событие, а потом, когда ты рассказал своими словами так,
чтобы это дошло, взволновало ребенка, можно предложить: «А теперь давай прочтем
так, как Христос эту притчу рассказывал». И тогда ребенок делается способным
эту притчу прочесть в Евангелии и в ней узнать все, что он пережил до того. Я
это делал в течение каких-то шести лет, когда у нас была детская школа на
русском языке. Я с детьми проходил воскресные чтения и другие отрывки
Евангелия. Я сначала им рассказывал своими словами как можно более живо,
выпукло, не перевирая ничего (то есть не прибавляя, не убавляя, но можно
рассказать вещи очень разно). А потом у нас бывала дискуссия о том, как они это
воспринимают, что это для них значит. А завершая дискуссию, я говорил: «А
теперь прочтем»— и этот отрывок приобретал смысл в той форме, в которой
он написан. Но если ребенку давать читать, скажем, «Закон Божий для детей» или
«Катехизис» митрополита Филарета71,
который— гениальное произведение, но не для детей, или даже жития святых,
которые часто написаны приторно или описывают такие невозможные и ненужные
вещи, конечно, это их останавливает. То, чего они не могут воспринять, они
выкинут, но они выкинут тогда все, они и святого этого выведут как бы за линию,
потому что то, что о нем сказано, просто невыносимо.
А как быть с теми детьми, с кем нет возможности видеться? Допустим, у
меня в России крестник…
Я отвечу сначала плоскостью: молиться о нем. Я называю это плоскостью,
потому что это самоочевидно. Но, с другой стороны, действовать в зависимости от
обстоятельств. Скажем, теперь можно ему писать, вероятно, легче, чем десять лет
тому назад. Можно найти кого-нибудь там, кто бы им заинтересовался и с ним
поделился чем-нибудь. Это уже вопрос другого рода.
Конечно, есть книги, которые можно дать читать. Скажем, для меня первичную
роль сыграло Евангелие, потом жития святых. Но мне посчастливилось, я читал
жития святых, которые не заключались только в рассказах о таких чудесах, в
которые едва верится. Есть чудеса, в которые и «не верится» в каком-то смысле,
но, знаете, со святыми дело так обстоит, что часто рассказывается о том или
другом событии, которого, может быть, и не было, но которое его характеризует,
и в этом рассказе он весь, как живой. Есть, например, рассказ об одном из
святых киево-печерских. Он как-то вечером сидел у себя в келье и услышал
странные звуки в умывальнике. Подошел и видит: в умывальнике осталась вода, и в
ней барахтается бесенок. Он взял крест и положил на умывальник так, чтобы
бесенок оказался под крестом. Бесенок пригнулся, только голова из воды торчит,
и говорит: «Отними, отними этот страшный крест, мне страшно от него!» Святой
отвечает: «Я отниму только при одном условии: что ты мне сейчас споешь ту
песнь, которую ты пел, когда был светлым ангелом». —«Не могу,—
говорит тот,— забыл!» —«Ну хорошо,— говорит святой,— я
тогда тебя перекрещу». —«Нет, нет, не крести меня, я попробую!» И вот
бесенок начал пробовать. Голос у него, конечно, был уже не ангельский, слов он
уже точно не помнил, но со страху он начал вспоминать, сначала кряхтел, потом
постепенно слова возвращались, потом голос начал как-то мягчеть, и в какой-то
момент он вдруг всей грудью запел песнь, которую пел, когда был светлым
ангелом, и вылетел из этого умывальника светящимся ангелом. Я не хочу сказать,
что это исторический факт. Но я хочу сказать, что, когда это ребенку
расскажешь, это до его сознания что-то доводит— хотя бы то, что этот
чертенок, когда сделал попытку петь ангельскую песнь, через нее начал светлеть,
и оживать, и меняться.
И масса есть таких рассказов. Я могу рассказывать без конца из житий святых,
потому что я на них как бы воспитывался. И эти рассказы не тем меня интересуют,
будто это история. Например, когда говорят: «Вы себе представляете: этот святой
на расстоянии одиннадцати верст видел через стены своей кельи!»— меня это
не волнует. Если он мог вообще видеть через стены своей кельи, двадцать верст
или сто верст никакого значения не имеют. Есть рассказ из жизни французского
писателя Вольтера. Какая-то благочестивая женщина хотела обратить его к вере и
говорила: «Как же вы можете не верить в святого Дионисия Парижского? Его
обезглавили в одном конце Парижа, и он, взяв свою голову, прошел через весь
Париж и остановился на другом конце». И Вольтер ей ответил: «Знаете, в таких
случаях только первый шаг труден».
Православие и западный мир
Православие и западный мир72
Заметки
Меня часто спрашивают: почему в Англии, да и вообще на Западе появился такой
интерес к Православной Церкви и к православной духовности? И мне хочется это
немножко объяснить.
В своей религиозной жизни западный мир страдает, главным образом от того,
что из сердца эта жизнь перешла в мозг. Очень многое, что должно было бы быть
живым переживанием, живым опытом, стало рациональным. И первое, что поражает
западного человека, когда он встречается с Православной Церковью именно в
богослужении, это живое чувство верующих православных людей, которые стоят
перед Живым для них Богом, и молятся Ему, и общаются с Ним с живым чувством
трепета, любви, покаяния, порой ужаса— не в том смысле, чтобы мы
чувствовали, будто Бог ужасен, а в том, что Он так велик, что перед Ним можно
только пасть ниц, поклониться до земли в каком-то безмолвии души.
В Западных Церквах это бывает очень редко: западное богослужение стало
коротким, рациональным, умственно в значительной мере трудным или, в некотором
отношении, в некоторых общинах, убогим, а наше богослужение им кажется само по
себе целым переживанием. И действительно, человек в нашем богослужении охвачен
всецело: слова богослужения, написанные святыми, испытанные столетиями
религиозного опыта, молитвы, представляют собой умственно очень крепкий, ясный,
хрустальный остов. И вокруг этого остова, как бы рождаясь из этого остова
живой, трепетной мысли— не рациональной, а рожденной из созерцания,—
молитва и поклонение Богу. Это первое, что поражает западного человека.
Второе— это чувство простора и свободы, и некоторую роль в этом играет
чисто внешняя обстановка. У нас нет сидений, люди не связаны стульями или
необходимостью стоять плечом к плечу, всякий человек выбирает себе в храме
место, где он чувствует себя уютно. Правда, все естественно в некоторые моменты
делают одно и то же: совершают крестное знамение, поклоняются, становятся на
колени, но никто никого не заставляет это делать. И поэтому у западных людей
возникает чувство: ах, можно дышать, можно молиться свободно!
И кроме того, дух православия очень близок к тому, что можно пережить, читая
Евангелие. Меня всегда поражает разница между Евангелием и апостольскими
Деяниями. В апостольских Деяниях мы находим человеческое общество верующих,
которое уже начинает ставить перед собой вопросы узкие, мелкие, общество, где
поднимаются всякого рода человеческие переживания, как тина со дна речки. В
Евангелии же поражает простор безмерный, простор такой же широкий, как Сам Бог,
такое чувство, что над широкой равниной дышит ветер и можно дышать полной
грудью, что мы не пленники какой-то системы мышления: хотя мысль православия и