Страница 68 из 349
шаг и встанет в сердцевине ситуации, кто протянет руки и соединит обоих,
удержит их в единстве. То, что он искал пророчески, в своем духе сыновней
любви, сыновнего видения, мы находим во Христе. Сын Божий стал Сыном
Человеческим, Он делает шаг, который вводит Его в сердцевину конфликта, вернее,
Он Сам становится сердцевиной конфликта, потому что в Нем встречаются все
элементы конфликта, человек и Бог сходятся до конца в своем противостоянии. Он
несет на Себе осуждение, Он становится не только проклятым. Он становится клятвой,
как говорит Писание (Гал3:13). Бог отвергнутый, Он выведен из града
человеческого, Он распят вне Иерусалима. В Нем сходятся все элементы конфликта,
и Он от этого умирает— вот что берет на Себя Бог по отношению к человеку.
Мы ставим Его под вопрос— но не Он ли должен нас ставить под вопрос? И
когда я говорил о буре: в сердцевине бури— Он. Мы бьемся, стараясь
максимально уйти от нее. Мы пытаемся достичь берега, мы пытаемся найти защиту,
хотя бы временную и столь непрочную защиту в лодке. Он-то стоит в этом
бушующем море, Он— в сердцевине разбушевавшегося ветра. Он— там,
где в равновесии предельного напряжения сталкиваются все бушующие силы,
разбивая все, на что обрушиваются.
Вот, мне кажется, как встает проблема, когда мы ставим под вопрос Бога и
нами же созданные Его образы.
Можно задаться вопросом: куда простирается эта Божия солидарность? До какого
предела Он идет? Он стал человеком, Он согласился на эту двойную солидарность с
Богом и с человеком, но на чем Он останавливается? И, значит, где должны мы
остановиться в этой солидарности? Мне кажется, вот что мы видим. Мы видим, что
Он сделал этот шаг— шаг предстательства. Мы часто думаем, что предстательство
состоит в том, чтобы позвать Бога на помощь, сказать Ему: Господи, вот нужда,
вот трагедия— приди. Предстательство начинается не в тот момент, когда мы
что-то произносим, оно начинается в момент, когда мы делаем шаг. Предстательствовать—
это сделать шаг, который поставит нас в центр проблемы, в сердцевину конфликта.
Бог сделал этот шаг. Он стал человеком. Во-первых, Он стал человеком раз и
навсегда. Он не выходит из этой ситуации. Распятый и воскресший, Он все еще и
навсегда носит следы Своего распятия. Даже в Своем воскресении и в Своей славе
Он не освободился, так сказать, от Своего распятия. Страдание проходит, но
раненность страданием навсегда остается где-то в нас.
Но с кем Он отождествился? Он не отождествился с человеком вообще, Он не
отождествился просто с порядочными людьми, со святыми и праведниками. Он
отождествился с блудницей и блудным сыном, Он отождествился во всеми, кто
нуждался в спасении. Те, кто не способны были больше жить в Его области,
обнаружили, что их Бог пришел и живет там, где оказались они: Бог уязвимый, Бог
беззащитный, Бог, истощивший всю Свою славу, Бог, побежденный и презренный в
глазах тех, кто верит лишь в силу и славу, Он согласился разделить с нами
человеческие ограничения, голод, жажду. Он согласился разделить с нами смерть.
Но до каких пределов Он пошел?
Если бы Он согласился просто на физическую смерть, немногие приняли бы Его:
как просто для Того, Кто бессмертен, умереть физически. Трагедию,
единственность смерти Христа составляет именно то, что на кресте Он восклицает:
Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк15:34). Он разделяет
с нами не только физическую смерть. Единственно, почему человек умирает, это
потеря Бога; умирают, потеряв Бога, смерть— не просто увядание цветка.
Поэтому-то человек умирает: цена греха— смерть, а грех— это
отделенность от Бога. И Христос разделяет с нами потерю Бога: Он измерил, как
никто в тварном мире не мог измерить, что такое— потерять Бога, быть без
Бога, что такое атеист. И это же мы выражаем в апостольском Символе веры85, когда читаем: Он сошел во ад…
Этот ад— не дантовский ад, это ад, о котором говорится, например, в
псалмах (ср.:Пс15:10; 29:4): место, где Бога нет, место Его
радикального, невосполнимого отсутствия. Он сходит туда вместе со всеми
потерявшими Бога. Это ад, который обнаруживает, что, захватив человека, на
самом деле принял Бога, и ада больше нет, потому что ад как место отсутствия
наполнен теперь присутствием Бога Живого. Вот мера солидарности Божией, вот
мера Божией ответственности. И когда мы ставим Его под вопрос, сознаем ли мы,
до какой степени сами уходим от ответственности и насколько Он— в самой
ее сердцевине?
Я хотел сказать вам о том, как разнообразно мы бываем поставлены под вопрос
и сами ставим вопрошание. О разных аспектах этого вопрошания можно сказать еще
многое, но я хотел бы оставить вас с этой проблемой, оставить вас с рядом
проблем, чтобы вы над ними задумались, так чтобы мы когда-нибудь перестали быть
детьми по разуму, оставаясь детьми по сердцу. Может быть, тогда настанет
христианское обновление, подлинное обновление, обновление, которое достигнет
измерения интеллектуальной новизны, которое было свойственно первым векам,
вырастет в меру этих людей, которые сумели думать и имели мужество думать,
имели мужество все поставить под вопрос: в первую очередь себя, своих богов,
все. Они нашли и проповедали, возвестили истины— истины, пленниками
которых мы стали, тогда как эти истины должны бы быть для нас— открытые
окна, открытые двери, должны помогать нам прозреть и видеть, а не оставаться пленниками
чужих мыслей и чужого опыта, жить заимствованным вместо того, чтобы просто жить.
Человек
Без записок86
У меня очень мало воспоминаний детства, у меня почему-то не задерживаются
воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно на другое, как
на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь первый, а отчасти потому, что я
очень рано научился— или меня научили,— что, в общем, твоя жизнь не
представляет никакого интереса, интерес представляет то, для чего ты
живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни события, ни их
последовательность— раз это никакого отношения ни к чему не имеет! Прав я
или не прав— это дело другое, но так меня прошколили очень рано. И
поэтому у меня очень много пробелов.
Родился я в Лозанне, в Швейцарии87,
мой дед по материнской линии, Скрябин, был русским консулом на Востоке, в
тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем в той
части, которая теперь Греция. Мой отец встретился с этой семьей, потому что
тоже шел по дипломатической линии, был в Эрзеруме секретарем у моего будущего
деда, познакомился там с моей матерью, и в свое время они поженились. Дед мой
тогда уже вышел в отставку и проводил 1912—1913годы в Лозанне, отец же в
этот период был назначен искусственно консулом в Коломбо: это было назначение,
но туда никто не ездил, потому что там ничего не происходило, и человека
употребляли на что-нибудь полезное, но он числился. И вот, чтобы отдохнуть от
своих коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу и
моей бабушке.
Бабушка моя, мать моей матери, родилась в Италии, в Триесте, но Триеста в то
время входила в Австро-Венгерскую империю, про ее отца я знал только, что его
звали Илья, потому что бабушка была Ильинична, они были итальянцы. Мать моей
бабушки позже стала православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее
мать уже была вдова и уехала с ними в Россию.
Было их три сестры; старшая (впоследствии она была замужем за австрийцем)
была умная, живая, энергичная и до поздней старости осталась такой, и
жертвенная была до конца. Она болела диабетом, напоследок у нее случилась
гангрена, хотели оперировать (ей тогда было лет под восемьдесят), она сказала
«нет»: ей все равно умирать, операция будет стоить денег, а эти деньги она
может оставить сестре,— так она и умерла. Так это мужественно и красиво.
Младшая сестра была замужем за хорватом и крайне несчастна.
Мой дед Скрябин был в Триесте русским консулом, познакомился с этой семьей и
решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому что замуж
следовало сначала выдавать, конечно, старшую сестру— а бабушка была
средняя. И вот семнадцати лет она вышла замуж. Она была, наверное, удивительно
чистосердечной и наивной, потому что и в девяносто пять лет она была
удивительно наивна и чистосердечна. Она, например, не могла себе представить,
чтобы ей соврали; ей можно было рассказать самую невозможную вещь— она на
вас смотрела такими детскими, теплыми, доверчивыми глазами и говорила: «Это правда?»
Я сам пробовал, без необходимости, а просто расскажешь что-нибудь несосветимое,