Страница 70 из 349
то гораздо труднее будет его оседлать. Но и этим еще не кончалось, потому что у
него был принцип: если от него хотят одного, то надо делать другое, и поэтому,
если вы хотели, чтобы он куда-то двигался, надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень высоко на
персидское седло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он быстро
шел вперед.
Еще у меня воспоминание о первой железной дороге. На всю Персию была одна
железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров длиной, между не то
Тегераном, не то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и почиталось
(почему— не помню) местом паломничества. И все шло замечательно, когда
ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но когда поезд
должен был тянуть вверх, он доходил до мостика, вот такого, с горбинкой, и
тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы, люди знатные шли рядом с
поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут через эту
горбинку, можно было снова садиться в поезд и даже очень благополучно доехать,
что было, в общем, очень занимательно и большим событием: ну подумайте—
пятнадцать километров железной дороги!
Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие из
европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: «Когда ты был маленький, я тебя
научила, что за лошадью не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят, потому что он может пойти». Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.
В Персии на первых порах у меня была русская няня; потом был период,
примерно с 1918 по 1920год, когда никого не было— бабушка, мама;
были разные персы, которые научили ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать, потому что не помню, в общем, ничего.
Было блаженное время— в школу не ходил, ничему меня не учили,
«развивали», как бабушка говорила. Бабушка у меня была замечательная, она
страшно много мне вслух читала, так что я не по возрасту много «читал» в первые
годы: «Жизнь животных» Брема, три-четыре тома, все детские книги, какие можно
себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог слушать часами
и часами. Я лежал на животе, рисовал или просто сидел и слушал. И она умела
читать: во-первых, она читала красиво и хорошо, во-вторых, она умела сделать
паузу в те моменты, когда надо было дать время как-то отреагировать;
периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и она затевала
разговоры, о чем мы читали: нравственные оценки, чтобы это дошло до меня не как
развлечение, а как вклад, и это было очень ценно, я думаю.
В 1920году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и так далее. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы
пустились в дорогу куда-то на Запад. У нас был дипломатический паспорт на
Англию, куда мы так никогда и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно
позже, в 1949году. Отчасти верхом, отчасти в коляске мы проехали по
северу Персии глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это было
самое верное дело. В Персии в то время можно было ездить под охраной или
разбойников, или персидских солдат. И самое неверное дело был конвой персидских
солдат, потому что они непременно вас ограбят, но на них жаловаться невозможно:
«Мы и не думали их грабить! Мы же их защищали! Кто-то на них напал, но мы не
знаем— наверное, переодетые!» Если показывались разбойники, конвой сразу
исчезал: зачем же солдаты будут драться, рисковать жизнью, чтобы их еще самих
ограбили?! А с разбойниками было гораздо вернее: они либо охраняли вас, либо
просто грабили.
Ну вот, под конвоем разбойников мы и проехали весь север Персии, перевалили
через Курдистан, сели на баржу, проехали мимо земного рая: еще вплоть до второй
мировой войны там показывали земной рай и дерево добра и зла— там, где
Тигр и Евфрат соединяются. Это замечательная картина: Евфрат широкий, синий, а
Тигр быстрый, и воды его красные, и он врезается в Евфрат, и несколько сот
метров еще видно в синих водах Евфрата струю красных вод Тигра. И вот там
довольно большая поляна в лесу, и посреди поляны огражденное решеточкой
маленькое иссохшее деревце: вы же понимаете, что оно, конечно, высохло с тех
пор. Оно все увешено маленькими тряпочками: на Востоке в то время (не знаю, как
теперь), когда вы проходили мимо какого-нибудь святого места, то отрывали
лоскут одежды и привешивали к дереву или к кусту или, если нельзя было это
сделать, клали камень, и получались такие груды. И там это деревце стояло, оно
чуть не потерпело крушение, потому что во время второй мировой войны
американские солдаты его вырыли, погрузили на джип и собирались уже везти в
Америку: дерево добра и зла— это же куда интереснее, чем перевезти
какой-нибудь готический собор, все-таки гораздо старее. И местное население их
окружило и не дало джипу двигаться, пока командование не было предупреждено и
их не заставили врыть обратно дерево добра и зла. Так что оно еще, вероятно,
там и стоит.
В этот период я в первый и в последний раз курил. На пути было удивительно
голодно и еще более, может быть, скучно, и я все ныл, чтобы мне что-нибудь дали
съесть, чтобы скоротать время. А есть было нечего, и моя мать пробовала отвлечь
мое внимание папиросой. В течение недели я пробовал курить, пососал одну
папиросу, пососал другую, пососал третью, но понял, что папироса— это
чистый обман, что это не пища и не развлечение, и на этом кончилась моя карьера
курильщика. Потом тоже не курил, но совсем не из добродетельных соображений.
Мне говорили: закуришь, как все,— а я не хотел быть как все. После
говорили, что закуришь, когда попадешь в анатомический театр, потому что иначе
никто не выдерживает, и я решил— умру, но не закурю. Говорили, что, когда
попаду в армию, закурю, но так и не закурил.
Так мы доехали до Басры, и так как в то время в океане были мины, то самый
короткий путь на запад был от Басры в Индию, и мы поехали на восток, к Индии.
Там прожили с месяц, и единственное, что я помню, это красный цвет бомбейских
зданий, высокие башни, куда парсы90
складывают своих усопших, чтобы их хищные птицы съели, и целые стаи орлов и
других хищных птиц кружили вокруг этих башен; это единственное воспоминание,
которое у меня осталось, кроме еле выносимой жары.
А затем нас отправили в Англию, и тут я был полон надежд, которые, к
сожалению, не оправдались. Нас посадили на корабль, предупредив, что он
настолько обветшал, что, если будет буря, он непременно потерпит крушение. А я
начитался «Робинзона Крузо» и всяких интересных вещей и, конечно, мечтал о
буре. Кроме того, капитан был полон воображения, если не разума, и решил, что
всем членам семьи зараз погибать не надо, и поэтому маму приписал к одной
спасательной лодке, бабушку— к другой, меня— к третьей, чтобы хоть
один из нас выжил, если будем погибать. Мама очень несочувственно отнеслась к
мысли о кораблекрушении, и я никак не мог понять, как она может быть такой
неромантичной.
Двадцать три дня мы плыли из Бомбея до Гибралтара, а в Гибралтаре так и
стали: корабль решил никогда больше не двигаться никуда. И нас высадили, причем
большую часть багажа мы получили, но один большой деревянный ящик уплыл, то
есть был перевезен в Англию, и мы получили его очень много лет спустя,
англичане нас где-то отыскали и заставили уплатить фунт стерлингов за хранение.
Это было громадное событие, потому что это был один из тех ящиков, куда в
последнюю минуту вы сбрасываете все то, что в последнюю минуту вы не можете оставить.
Сначала мы разумно упаковали то, что нужно было, потом— что можно было,
оставив то, что никак уже нельзя было взять, а в последнюю минуту— сердце
не камень, и в этот ящик попали самые, конечно, драгоценные вещи, то есть
такие, которые меня как мальчика интересовали в тысячу раз больше, чем теплое
белье или полезные башмаки.
И вот мы пропутешествовали через Испанию, и единственное мое воспоминание об
Испании— это Кордова и мечеть. Я ее не помню глазами, но помню
впечатление какой-то дух захватывающей красоты и тишины. Затем север Испании:
дикий, сухой, каменистый и который так хорошо объясняет испанский характер.