Страница 72 из 349
оставил комнату в беспорядке,— это было немыслимо.
И теперь я так живу; скажем, облачения и алтарь я после каждой службы
убираю, даже если между службами Выноса Плащаницы и Погребения остаются
какие-нибудь полтора часа, все складываю. Именно на том основании, что в
момент, когда что-то кончено, оно должно быть так закончено, как будто, с одной
стороны, ничего и не случалось, а с другой стороны— все можно начать
снова: это так помогает жить! Например, меня научили с вечера все приготовлять
на завтра. Мой отец говорил: «Мне жить хорошо, потому что у меня есть слуга
Борис, который вечером все сложит, башмаки вычистит, все приготовит, а утром
Борис Эдуардович встанет— ему делать нечего».
Баловали ли меня? Ласково относились, но не баловали— в том смысле,
что это не шло за счет порядка, дисциплины или воспитания. Кроме того, меня
научили с самого детства ценить маленькие, мелкие вещи, а уж когда началась
эмиграция, тогда сугубо ценить, скажем, один какой-то предмет; одна
вещица— это было чудо, это была радость, и это можно было ценить годами.
Скажем, какой-нибудь оловянный солдатик или книга— с ними жили месяцами,
иногда годами, и за это я очень благодарен, потому что я умею радоваться на
самую мелкую вещь в момент, когда она приходит, и не обесценивать ее никогда.
Подарки делали, но не топили в подарках, даже тогда, когда была возможность,
так что глаза не разбегались, чтобы можно было радоваться на одну вещь. На
Рождество однажды я получил в подарок— до сих пор его помню—
маленький русский трехцветный флаг из шелка, и я с этим флагом настолько
носился, до сих пор как-то чувствую его под рукой, когда я его гладил, этот
самый шелк, его трехцветный состав. Мне тогда объяснили, что это значит,
что это наш русский флаг: русские снега, русские моря, русская
кровь— и это так и осталось у меня: белоснежность снегов, голубизна вод и
русская кровь.
Во Франции, когда мы попали туда с родителями, довольно-таки туго было жить.
Моя мать работала, она знала языки, а жили очень розно, в частности— все
в разных концах города. Меня отдали живущим в очень, я бы сказал, трудную
школу; это была школа за окраиной Парижа, в районе, куда ночью, начиная с
сумерек, и полиция не ходила, потому что там резали. И, конечно, мальчишки,
которые были в школе, были оттуда, и мне это далось вначале чрезвычайно трудно,
я просто не умел тогда драться и не умел быть битым. Били меня беспощадно—
вообще считалось нормальным, что новичка в течение первого года избивали, пока
не научится защищаться. Поэтому тебя могли избить до того, что в больницу
увезут, на глазах преподавателя. Помню, я раз из толпы рванулся, бросился к
преподавателю, вопия о защите,— он просто ногой меня оттолкнул: «Не
жалуйся!» А ночью, например, запрещалось ходить в уборную, потому что это
мешало спать надзирателю. И надо было бесшумно сползти с кровати, проползти под
остальными кроватями до двери, умудриться бесшумно отворить дверь— и так
далее; за это бил уже сам надзиратель.
Ну, били, били и, в общем, не убили. Научили сначала терпеть побои, потом
научили немного драться и защищаться— и когда я бился, то бился насмерть,
но никогда в жизни я не испытывал так много страха и так много боли, и
физической, и душевной, как тогда. Потому что я был хитрая скотинка, я дал себе
зарок ни словом не обмолвиться об этом дома: все равно некуда было деться,
зачем прибавлять маме еще одну заботу? И поэтому я впервые рассказал ей об этом,
когда мне было лет сорок пять, когда это уже было дело отзвеневшее. Но этот год
было действительно тяжело, мне было восемь-девять лет, и я не умел жить.
Через сорок пять лет я однажды ехал в метро по этой линии; я читал, в
какой-то момент поднял глаза и увидел название одной из последних станций перед
школой— и упал в обморок. Так что, вероятно, это где-то очень глубоко
засело: потому что я не истерического типа и у меня есть какая-то выдержка в
жизни,— и это меня так ударило где-то в самую глубину. Это показывает, до
чего какое-нибудь переживание может глубоко войти в плоть и кровь.
Но чему я научился тогда, кроме того, чтобы физически выносить довольно
многое, это тем вещам, от которых мне пришлось потом очень долго отучаться:
во-первых, что всякий человек, любого пола, любого возраста и размера, вам от
рождения враг и опасность, во-вторых, что можно выжить, только если стать
внутри совершенно бесчувственным и каменным, в-третьих, что можно жить, только
если уметь жить, как зверь в джунглях. Агрессивная сторона во мне не очень
развилась, но вот эта убийственная другая сторона, чувство, что надо стать
совершенно мертвым и окаменелым, чтобы выжить,— ее мне пришлось годами
потом изживать, действительно годами.
В полдень в субботу из школы отпускали, и в четыре часа в воскресенье надо
было возвращаться, потому что позже идти через этот квартал было опасно. А в
свободный день были другие трудности, потому что мама жила в маленькой
комнатушке, где ей разрешалось меня видеть днем, но ночевать у нее я не имел права.
Это была гостиница, и часов в шесть вечера мама меня торжественно выводила за
руку, так чтобы хозяин видел, потом она возвращалась и разговаривала с
хозяином, а я в это время на четвереньках проползал между хозяйской конторкой и
мамиными ногами, заворачивал за угол коридора и пробирался обратно в комнату.
Утром я таким же образом выползал, а потом мама меня торжественно приводила, и
это было официальным возвращением после ночи, проведенной «где-то в другом
месте». Нравственно это было очень неприятно— чувствовать, что ты не
только лишний, но просто положительно нежеланный, что у тебя места нет,
нигде его нет. Не так удивительно поэтому, что мне случалось в свободные
дни бродить по улицам в надежде, что меня переедет автомобиль и что все это
будет кончено.
Были все же очень светлые вещи: скажем, этот день, который проводился дома,
был очень светлый, было много любви, много дружбы, бабушка много читала. Во
время каникул— они были длинными— мы уезжали куда-нибудь в деревню,
и я нанимался на фермы делать какие-то работы. Помню большое разочарование:
работал целую неделю, заработал пятьдесят сантимов, держал их в кулаке и с
восторгом шел, как мальчишка, размахивая руками, и вдруг эти пятьдесят сантимов
вылетели у меня из кулака. Я их искал в поле, в траве— нигде не нашел, и
мой первый заработок так и погиб.
Игрушки? Могу вспомнить— помимо осла, который был на особом положении,
потому что это был зверь независимый,— этот русский флаг, помню двух
солдатиков, помню маленький конструктор; помню, в Париже продавали тогда
маленькие заводные sidecars, мотоцикл с коляской,— такой был. Помню
первую книгу, которую я купил сам,— «Айвенго» Вальтера Скотта, «выбрал» я
ее потому, что это была единственная книга в лавке: малюсенькая лавка и
единственная детская книга. Бабушка решила, что мы можем себе позволить купить
книжку, и я отправился; продавщица мне сказала: о, ничего нет, есть какая-то
книжка, перевод с английского, называется «Иваноэ» (это французское
произношение «Айвенго»),— и посоветовала не покупать. И когда я вернулся
домой бабушке рассказать, она говорит: немедленно беги покупай, это очень
хорошая книга. До этого мы еще в Вене с бабушкой прочитали, вероятно, всего
Диккенса. Позже я разочаровался в Диккенсе: он такой сентиментальный, я тогда
не замечал этого, но это такой шарж, такая сентиментальность, что очень многое
просто пропадает. Вальтер Скотт— неровный писатель, то есть он
замечательный писатель в том, что хорошо, и скучный, когда ему не удается, а
эта книга мне тогда сразу понравилась. Ну, «Айвенго» такая книга, которая не
может мальчику не понравиться.
Боялся ли я чего-то в детстве? Диких зверей просто не было случая особенно
бояться. Бывали кабаны у нас в Персии, они были в степи, заходили в сад, бывали
другие дикие звери, но они по ночам рыскали, а меня все равно ночью из дома не
пускали, поэтому ничего особенно страшного не было. А темной комнаты я боялся,
но я не скрывал таких вещей. С одной стороны, надо мной никогда не смеялись ни
за какие страхи, ни за какие предрассудки, детские свойства, а отец в те
периоды, когда мы были вместе, во мне развивал мужественные свойства просто
рассказами о мужественных поступках, о том, какие были люди, и поэтому я сам
тянулся к этому. Не к какому-то особенному героизму, а к тому, что есть такое