Страница 80 из 349
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым по
хиротонии), встретил его, говорю: «Отец Константин, я так рад вас снова
повидать!» Он на меня посмотрел, говорит: «Простите, вы, вероятно, путаете. Мы,
по-моему, с вами не встречались». Я говорю: «Отец Константин! Как вам не
стыдно, мы же с вами знакомы годами— и вы меня не узнаете?!» —«Нет,
простите, не узнаю». —«Как же, вы меня крестили!» Ну, он пришел в большое
возбуждение, позвал своих прихожан, которые там были: смотрите, говорит, я
крестил архиерея! А в следующее воскресенье я был у него в церкви, посередине
церкви была книга, где записываются крестины, он мне показал, говорит: «Что же
это значит, я вас крестил Андреем— почему же вы теперь Антоний?» В общем,
претензия, почему я переменил имя. А потом он служил и читал Евангелие
по-русски, и я не узнал, что это русский язык был. Говорили мы с ним
по-французски, служил он по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском
языке,— хорошо, что кто-то мне подсказал: вы заметили, как он старался
вас ублажить, как он замечательно по-русски читает? Ну, я с осторожностью его
поблагодарил.
Месяца два после моего рождения мы прожили с родителями в Лозанне, а потом
вернулись в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем Скрябинском музее, а в
1915—1916году мой отец был снова назначен на Восток, и мы уехали в
Персию. И там я провел вторую часть относительно раннего детства, лет до семи.
Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные. Я, скажем,
глазами сейчас вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота: это может быть Тегеран, может быть
Тавриз, а может быть и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран или Тавриз.
Затем мы очень много ездили, жили примерно в десяти разных местах.
Потом у меня воспоминание (мне было, я думаю, лет пять-шесть), как мы
поселились недалеко, кажется, от Тегерана, в особняке, окруженном большим
садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой дом, весь сад зарос и
высох, и я помню, как я ходил и ногами волочил по сухой траве, потому что мне
нравился треск этой сухой травы.
Помню, у меня был собственный баран и собственная собака. Собаку разорвали
другие, уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так что все это было
очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро приходил в
гостиную, зубами вынимал из всех ваз цветы и их не ел, но клал на стол рядом с
вазой и потом ложился в кресло, откуда его большей частью выгоняли, то есть в
свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим возмущением. Постепенно, знаете,
все делается привычкой, в первый раз было большое негодование, а потом просто
очередное событие: надо согнать барана и выставить вон.
Был осел, который, как все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем ездить,
прежде всего приходилось охотиться, потому что у нас был большой парк и осел,
конечно, предпочитал пастись в парке, а не исполнять свои ослиные обязанности.
И мы выходили целой группой, ползали между деревьями, окружали зверя, одни его
пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него накидывались, и в конечном
итоге после какого-нибудь часа или полутора часов такой оживленной охоты осел
бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось, потому что он научился, что если
до того, как на него наложат седло, он падет наземь и начнет валяться на спине,
то гораздо труднее будет его оседлать. Но и этим еще не кончалось, потому что у
него был принцип: если от него хотят одного, то надо делать другое, и поэтому,
если вы хотели, чтобы он куда-то двигался, надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень высоко на
персидское седло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он быстро
шел вперед.
Еще у меня воспоминание о первой железной дороге. На всю Персию была одна
железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров длиной, между не то
Тегераном, не то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и почиталось
(почему— не помню) местом паломничества. И все шло замечательно, когда
ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но когда поезд
должен был тянуть вверх, он доходил до мостика, вот такого, с горбинкой, и
тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы, люди знатные шли рядом с
поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут через эту
горбинку, можно было снова садиться в поезд и даже очень благополучно доехать,
что было, в общем, очень занимательно и большим событием: ну подумайте—
пятнадцать километров железной дороги!
Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие из
европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: «Когда ты был маленький, я тебя
научила, что за лошадью не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят, потому что он может пойти». Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.
В Персии на первых порах у меня была русская няня; потом был период,
примерно с 1918 по 1920год, когда никого не было— бабушка, мама;
были разные персы, которые научили ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать, потому что не помню, в общем, ничего.
Было блаженное время— в школу не ходил, ничему меня не учили,
«развивали», как бабушка говорила. Бабушка у меня была замечательная, она
страшно много мне вслух читала, так что я не по возрасту много «читал» в первые
годы: «Жизнь животных» Брема, три-четыре тома, все детские книги, какие можно
себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог слушать часами
и часами. Я лежал на животе, рисовал или просто сидел и слушал. И она умела
читать: во-первых, она читала красиво и хорошо, во-вторых, она умела сделать
паузу в те моменты, когда надо было дать время как-то отреагировать;
периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и она затевала
разговоры, о чем мы читали: нравственные оценки, чтобы это дошло до меня не как
развлечение, а как вклад, и это было очень ценно, я думаю.
В 1920году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и так далее. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы
пустились в дорогу куда-то на Запад. У нас был дипломатический паспорт на
Англию, куда мы так никогда и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно
позже, в 1949году. Отчасти верхом, отчасти в коляске мы проехали по
северу Персии глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это было
самое верное дело. В Персии в то время можно было ездить под охраной или
разбойников, или персидских солдат. И самое неверное дело был конвой персидских
солдат, потому что они непременно вас ограбят, но на них жаловаться невозможно:
«Мы и не думали их грабить! Мы же их защищали! Кто-то на них напал, но мы не
знаем— наверное, переодетые!» Если показывались разбойники, конвой сразу
исчезал: зачем же солдаты будут драться, рисковать жизнью, чтобы их еще самих
ограбили?! А с разбойниками было гораздо вернее: они либо охраняли вас, либо
просто грабили.
Ну вот, под конвоем разбойников мы и проехали весь север Персии, перевалили
через Курдистан, сели на баржу, проехали мимо земного рая: еще вплоть до второй
мировой войны там показывали земной рай и дерево добра и зла— там, где
Тигр и Евфрат соединяются. Это замечательная картина: Евфрат широкий, синий, а
Тигр быстрый, и воды его красные, и он врезается в Евфрат, и несколько сот
метров еще видно в синих водах Евфрата струю красных вод Тигра. И вот там
довольно большая поляна в лесу, и посреди поляны огражденное решеточкой
маленькое иссохшее деревце: вы же понимаете, что оно, конечно, высохло с тех
пор. Оно все увешено маленькими тряпочками: на Востоке в то время (не знаю, как
теперь), когда вы проходили мимо какого-нибудь святого места, то отрывали
лоскут одежды и привешивали к дереву или к кусту или, если нельзя было это
сделать, клали камень, и получались такие груды. И там это деревце стояло, оно
чуть не потерпело крушение, потому что во время второй мировой войны
американские солдаты его вырыли, погрузили на джип и собирались уже везти в
Америку: дерево добра и зла— это же куда интереснее, чем перевезти
какой-нибудь готический собор, все-таки гораздо старее. И местное население их