Страница 82 из 349
совершенно. Потом немецкий: меня в раннем детстве научили произносить немецкий
по-немецки, это очень помогло и теперь помогает. В хорошие дни у меня
по-немецки, в общем, меньше акцента, чем по-французски. Когда год не говоришь
на каком-то языке, потом ты уже ничего не можешь. Но самый замечательный комплимент
я не так давно получил о моем немецком от кёльнского кардинала, который был
слеп; когда я с ним познакомился, мы с ним поговорили и он мне сказал: «Можно
вам задать нескромный вопрос?» Я говорю: «Да». —«Каким образом вы, немец,
стали православным?» Я задрал нос, потому что слепой человек большей частью
чуток на звук. Но это был хороший день просто потому, что в более усталые дни я
не всегда так хорошо говорю, но могу, когда случится. Испанский— читаю,
итальянский— это вообще не проблема, голландский— легкий, потому
что страшно похож на немецкий язык XII—XIIIвеков. Когда голова совсем
дуреет, читаю для отдыха немецкие стихи этой эпохи.
С меня в детстве ничего не требовали неразумного, то есть у меня никогда не
было чувства, что требуют, потому что родители большие и сильные и поэтому
могут сломить ребенка. Но, с другой стороны, если что-то говорилось— никогда
не отступали. И— я этого не помню, мама мне потом рассказывала—
она мне как-то раз что-то велела, я воспротивился; мне было сказано, что так
оно и будет, и я два часа катался по полу, грыз ковер и визжал от негодования,
отчаяния и злости, а мама села тут же в комнате в кресло, взяла книжку и
читала, ждала, чтобы я кончил. Няня несколько раз приходила: «Барыня, ребенок
надорвется!» А мама говорила: «Няня, уйдите!» Когда я кончил, вывопился, она
сказала: «Ну, кончил? Теперь сделай то, что тебе сказано было». Это был
абсолютный принцип.
Принцип воспитания был такой, что убеждения у меня должны сложиться в свое
время свои, но я должен вырасти совершенно правдивым и честным человеком, и
поэтому мне никогда не давали повода лгать или скрываться, потому что меня не
преследовали. Скажем, меня могли наказать, но в этом всегда был смысл, мне не
приходилось иметь потаенную жизнь, как иногда случается, когда с детьми
обращаются не в меру строго или несправедливо: они начинают просто лгать и
устраивают свою жизнь иначе.
У нас была общая жизнь; ответственности требовали от меня— скажем, с
раннего детства я убирал свою комнату: стелил постель, чистил за собой.
Единственное, чему меня так и не научили, это чистить башмаки, и я уже потом,
во время войны, нашел духовное основание этого не делать, когда прочел у
Cur d’Ars91 фразу,
что вакса для башмаков— то же самое, что косметика для женщины, и я
страшно обрадовался, что у меня есть теперь оправдание. Знаете, у всякого
ребенка есть какие-то вещи, которые он находит ужасно скучными. Я всегда
находил ужасно скучным пыль вытирать и башмаки чистить. Теперь-то я научился
делать и то, и другое. Ну, и потом все домашние работы мы делали вместе, причем
именно вместе: не то что «пойди и сделай, а я почитаю», а «давай мыть
посуду», «давай делать то или другое», и меня научили как будто. Это уже после
Персии. Там, насколько помню, жизнь была совсем свободная: большой сад при
посольском имении, осел— ничего, в общем, не требовалось. Кроме порядка:
никогда бы мне не разрешили пойти гулять, если не прибрал книги или игрушки или
оставил комнату в беспорядке,— это было немыслимо.
И теперь я так живу; скажем, облачения и алтарь я после каждой службы
убираю, даже если между службами Выноса Плащаницы и Погребения остаются
какие-нибудь полтора часа, все складываю. Именно на том основании, что в
момент, когда что-то кончено, оно должно быть так закончено, как будто, с одной
стороны, ничего и не случалось, а с другой стороны— все можно начать
снова: это так помогает жить! Например, меня научили с вечера все приготовлять
на завтра. Мой отец говорил: «Мне жить хорошо, потому что у меня есть слуга
Борис, который вечером все сложит, башмаки вычистит, все приготовит, а утром
Борис Эдуардович встанет— ему делать нечего».
Баловали ли меня? Ласково относились, но не баловали— в том смысле,
что это не шло за счет порядка, дисциплины или воспитания. Кроме того, меня
научили с самого детства ценить маленькие, мелкие вещи, а уж когда началась
эмиграция, тогда сугубо ценить, скажем, один какой-то предмет; одна
вещица— это было чудо, это была радость, и это можно было ценить годами.
Скажем, какой-нибудь оловянный солдатик или книга— с ними жили месяцами,
иногда годами, и за это я очень благодарен, потому что я умею радоваться на
самую мелкую вещь в момент, когда она приходит, и не обесценивать ее никогда.
Подарки делали, но не топили в подарках, даже тогда, когда была возможность,
так что глаза не разбегались, чтобы можно было радоваться на одну вещь. На
Рождество однажды я получил в подарок— до сих пор его помню—
маленький русский трехцветный флаг из шелка, и я с этим флагом настолько
носился, до сих пор как-то чувствую его под рукой, когда я его гладил, этот
самый шелк, его трехцветный состав. Мне тогда объяснили, что это значит,
что это наш русский флаг: русские снега, русские моря, русская
кровь— и это так и осталось у меня: белоснежность снегов, голубизна вод и
русская кровь.
Во Франции, когда мы попали туда с родителями, довольно-таки туго было жить.
Моя мать работала, она знала языки, а жили очень розно, в частности— все
в разных концах города. Меня отдали живущим в очень, я бы сказал, трудную
школу; это была школа за окраиной Парижа, в районе, куда ночью, начиная с
сумерек, и полиция не ходила, потому что там резали. И, конечно, мальчишки,
которые были в школе, были оттуда, и мне это далось вначале чрезвычайно трудно,
я просто не умел тогда драться и не умел быть битым. Били меня беспощадно—
вообще считалось нормальным, что новичка в течение первого года избивали, пока
не научится защищаться. Поэтому тебя могли избить до того, что в больницу
увезут, на глазах преподавателя. Помню, я раз из толпы рванулся, бросился к
преподавателю, вопия о защите,— он просто ногой меня оттолкнул: «Не
жалуйся!» А ночью, например, запрещалось ходить в уборную, потому что это
мешало спать надзирателю. И надо было бесшумно сползти с кровати, проползти под
остальными кроватями до двери, умудриться бесшумно отворить дверь— и так
далее; за это бил уже сам надзиратель.
Ну, били, били и, в общем, не убили. Научили сначала терпеть побои, потом
научили немного драться и защищаться— и когда я бился, то бился насмерть,
но никогда в жизни я не испытывал так много страха и так много боли, и
физической, и душевной, как тогда. Потому что я был хитрая скотинка, я дал себе
зарок ни словом не обмолвиться об этом дома: все равно некуда было деться,
зачем прибавлять маме еще одну заботу? И поэтому я впервые рассказал ей об этом,
когда мне было лет сорок пять, когда это уже было дело отзвеневшее. Но этот год
было действительно тяжело, мне было восемь-девять лет, и я не умел жить.
Через сорок пять лет я однажды ехал в метро по этой линии; я читал, в
какой-то момент поднял глаза и увидел название одной из последних станций перед
школой— и упал в обморок. Так что, вероятно, это где-то очень глубоко
засело: потому что я не истерического типа и у меня есть какая-то выдержка в
жизни,— и это меня так ударило где-то в самую глубину. Это показывает, до
чего какое-нибудь переживание может глубоко войти в плоть и кровь.
Но чему я научился тогда, кроме того, чтобы физически выносить довольно
многое, это тем вещам, от которых мне пришлось потом очень долго отучаться:
во-первых, что всякий человек, любого пола, любого возраста и размера, вам от
рождения враг и опасность, во-вторых, что можно выжить, только если стать
внутри совершенно бесчувственным и каменным, в-третьих, что можно жить, только
если уметь жить, как зверь в джунглях. Агрессивная сторона во мне не очень
развилась, но вот эта убийственная другая сторона, чувство, что надо стать
совершенно мертвым и окаменелым, чтобы выжить,— ее мне пришлось годами
потом изживать, действительно годами.
В полдень в субботу из школы отпускали, и в четыре часа в воскресенье надо
было возвращаться, потому что позже идти через этот квартал было опасно. А в
свободный день были другие трудности, потому что мама жила в маленькой
комнатушке, где ей разрешалось меня видеть днем, но ночевать у нее я не имел права.