Страница 85 из 349
это должно быть совершенно безразлично тебе, как это должно быть безразлично и
другим; единственное, что имеет значение, это ради чего ты живешь и для
чего ты готов умереть». И о смерти он мне раз сказал вещь, которая мне
осталась и потом отразилась очень сильно, когда он сам умер; он как-то сказал:
«Смерть надо ждать так, как юноша ждет прихода своей невесты». И он жил один, в
крайнем убожестве, молился, молчал, читал аскетическую литературу и жил
действительно совершенно один, беспощадно один, я должен сказать. У него была
малюсенькая комнатушка наверху высокого дома, и на двери у него была записка:
«Не трудитесь стучать: я дома, но не открою». Помню, как-то я к нему пришел,
стучал: папа, это я! Нет, не открыл. Потому что он встречался с людьми только в
воскресные дни, а всю неделю шел с работы домой, запирался, постился, молился,
читал.
Когда я решил кончать самоубийством, за мной было: эти какие-нибудь две
фразы моего отца, что-то, что я улавливал в нем, странное переживание этого
священника (непонятная по своему качеству и типу любовь)— и все, и ничего
другого. И случилось так, что Великим постом какого-то года, кажется,
тридцатого, нас, мальчиков, стали водить наши руководители на волейбольное
поле. Раз мы собрались, и оказалось, что пригласили священника провести духовную
беседу с нами, дикарями. Ну, конечно, все от этого отлынивали как могли, кто
успел сбежать, сбежал, у кого хватило мужества воспротивиться вконец,
воспротивился, но меня руководитель уломал. Он меня не уговаривал, что надо
пойти, потому что это будет полезно для моей души или что-нибудь такое, потому
что, сошлись он на душу или на Бога, я не поверил бы ему. Но он сказал:
«Послушай, мы пригласили отца Сергия Булгакова, ты можешь себе представить, что
он разнесет по городу о нас, если никто не придет на беседу?» Я подумал:
да, лояльность к моей группе требует этого. А еще он прибавил замечательную
фразу: «Я же тебя не прошу слушать! Ты сиди и думай свою думу, только будь
там». Я подумал, что, пожалуй, и можно, и отправился. И все было действительно
хорошо, только, к сожалению, отец Сергий Булгаков говорил слишком громко и мне
мешал думать свои думы, и я начал прислушиваться, и то, что он говорил, привело
меня в такое состояние ярости, что я уже не мог оторваться от его слов. Помню,
он говорил о Христе, о Евангелии, о христианстве. Он был замечательный
богослов, и он был замечательный человек для взрослых, но у него не было
никакого опыта с детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами,
доводя до нашего сознания все сладкое, что можно найти в Евангелии, от чего как
раз мы шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость— все
«рабские» свойства, в которых нас упрекают начиная с Ницше и дальше. Он меня
привел в такое состояние, что я решил не возвращаться на волейбольное поле,
несмотря на то что это была страсть моей жизни, а ехать домой, попробовать
обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь Евангелие, проверить и покончить с
этим; мне даже на ум не приходило, что я не покончу с этим, потому что было
совершенно очевидно, что он знает свое дело, и, значит, это так.
Я у мамы попросил Евангелие, которое у нее оказалось, заперся в своем углу,
посмотрел на книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз четыре, то одно из
них, конечно, должно быть короче других. И так как я ничего хорошего не ожидал
ни от одного из четырех, я решил прочесть самое короткое. И тут я попался, я
много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда Он
располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу, потому что, прочти я другое
Евангелие, у меня были бы трудности. За каждым Евангелием есть какая-то
культурная база, Марк же писал именно для таких молодых дикарей, как я,—
для римского молодняка. Этого я не знал— но Бог знал. И Марк знал, может
быть, когда написал короче других.
Я сел читать, и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что этого
не докажешь, со мной случилось то, что бывает иногда на улице, знаете, когда
идешь— и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто-то на тебя
смотрит сзади. Я сидел, читал и между началом первой и началом третьей глав
Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный,
вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос. И это было
настолько разительное чувство, что мне пришлось остановиться, перестать читать
и посмотреть. Я долго смотрел, я ничего не видел, не слышал, чувствами ничего
не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не
было, у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно.
Помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит
тут— значит это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно
и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и,
значит, все, что о Нем говорят,— правда. Это того же рода логика, как у
ранних христиан, которые обнаруживали Христа и приобретали веру не через
рассказ о том, что было от начала, а через встречу с Христом живым, из чего
следовало, что распятый Христос был тем, что говорится о Нем, и что весь
предшествующий рассказ тоже имеет смысл.
Ну, дальше я читал, но это уже было нечто совсем другое. Первые мои открытия
в этой области я сейчас очень ярко помню; я, вероятно, выразил бы это иначе,
когда был мальчиком лет пятнадцати, но первое было: если это правда,
значит, все Евангелие— правда, значит, в жизни есть смысл, значит, можно
жить ни для чего иного, как для того, чтобы поделиться с другими тем чудом,
которое я обнаружил. Есть, наверное, тысячи людей, которые об этом не знают, и
надо им скорее сказать. Второе: если это правда, то все, что я думал о людях,
была неправда; Бог сотворил всех, Он возлюбил всех до смерти включительно, и
поэтому даже если они думают, что они мне враги, то я знаю, что они мне не
враги. Помню, на следующее утро я вышел и шел как в преображенном мире, на
всякого человека, который мне попадался, я смотрел и думал: тебя Бог создал по
любви! Он тебя любит! Ты мне брат, ты мне сестра, ты меня можешь
уничтожить, потому что ты этого не понимаешь, но я это знаю, и этого довольно.
Это было первое, самое разительное открытие.
Дальше, когда продолжал читать, меня поразило уважение и бережное
отношение Бога к человеку; если люди иногда готовы друг друга затоптать в
грязь, то Бог этого никогда не делает. В рассказе, например, о блудном сыне:
блудный сын признаёт, что он согрешил перед небом, перед отцом, что он недостоин
быть его сыном, он даже готов сказать: прими меня хоть наемником
(Лк15:18—19). Но если вы заметили, в Евангелии отец не дает ему сказать
этой последней фразы, он ему дает договорить до «я недостоин называться твоим
сыном» и тут его перебивает, возвращая обратно в семью: принесите обувь,
принесите кольцо, принесите одежду… Потому что недостойным сыном ты можешь
быть, достойным слугой или рабом— никак, сыновство не снимается.
А последнее, что меня тогда поразило, что я выразил бы тогда совершенно
иначе, вероятно, это то, что Бог— и такова природа любви— так нас
умеет любить, что готов с нами разделить все без остатка: не только тварность
через Воплощение, не только ограничение всей жизни через последствия греха, не
только физические страдания и смерть, но и самое ужасное, что есть,—
условие смертности, условие ада: боголишенность, потерю Бога, от которой
человек умирает. Этот крик Христов на кресте: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты
Меня оставил?(Мк15:34)— эта приобщенность не только
богооставленности, а боголишенности, которая убивает человека, эта готовность
Бога разделить нашу обезбоженность, как бы с нами пойти во ад, потому что
сошествие Христово во ад— это именно сошествие в древний ветхозаветный шеол,
то есть то место, где Бога нет. Меня так поразило, что, значит, нет
границы Божией готовности разделить человеческую судьбу, чтобы взыскать
человека.
И это совпало, когда очень быстро после этого я уже вошел в Церковь, с
опытом целого поколения людей, которые до революции знали Бога великих соборов,
торжественных богослужений, которые потеряли все— и Родину, и родных, и,
часто, уважение к себе, какое-то положение в жизни, дававшее им право жить,
которые были ранены очень глубоко и поэтому так уязвимы,— они вдруг
обнаружили, что по любви к человеку Бог захотел стать именно таким: