Страница 2 из 8
Где у нас такая вера?
Без нее как непонятны и загадочны нам слова Господа о практических и неизбежных признаках веры! «Уверовавших же будут сопровождать… знамения… будут говорить новыми языками, будут брать змей… возложат руки на больных, и они будут здоровы» (Мк.16:17–18).
Оказывается, только одно требуется для того, чтобы исцелять больных: быть верующим, и, значит, с неумолимой логикой, если мы этих практических признаков не имеем и больных не исцеляем, мы не можем называться верующими — мы только «как бы верующие». Это факт непреложный, но вряд ли нами сознаваемый.
Поколение за поколением мы теряли веру, со спокойным благодушием держась за внешние признаки религиозного состояния. Или, что, пожалуй, даже лучше, отходили и от них. Лучше — по слову Божию: «Ты не холоден и не горяч; о если бы ты был холоден или горяч!». Всякое сохранение внешних признаков религиозности без внутреннего содержания есть состояние страшное и отвратительное. Это хорошо раскрыто в «Иудушке Головлеве», и эту книгу великой религиозной пользы следовало бы изучать во всех духовных школах. «Всякая внешность без внутренности ничтоже есть», — говорит Тихон Задонский. О внешних христианах конца XVIII века он сказал: «Вси таковии солгали Богу, и обетов своих не хранят, и вне Церкви святой находятся, хотя и в храмы ходят, и молятся, и Таин приобщаются, и храмы созидают, и украшают их, и прочие христианские знаки показуют».
«Показующие» одни «христианские знаки», и при этом даже «Таин причащающиеся», но не несущие при этом святой «внутренности», по слову Святителя (а не баптистского проповедника), «сильно на суде Христовом истязаны будут и более будут мучимы тамо, нежели турки и идолопоклонники» (Св. Тихон Задонский. Наставление христианское).
Почему же так страшно звучат эти слова и для нас, а не только для какого–нибудь Потемкина, или Юсупова, или иных современников Святителя? Да все потому же, что мы не имеем той веры, которая есть «осуществление» ожидаемого Духа Божия, потому что мы не живем в Духе и не ищем духовности, которая раскрывается и обновляется во внутреннем человеке, когда «внешний», по слову апостола, «тлеет». Настолько страшно звучит, что страшно и писать об этом, и я опять в нерешительности.
Но неудержимо хочется перед концом жизни подвести для себя какие–то итоги «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Кто–то сказал, что «жизнь — это есть совокупность сил, сопротивляющихся смерти». Всякий грех есть действие, ослабляющее это сопротивление, то есть нож в спину жизни, измена ей в пользу ее врага, измена чему–то драгоценнейшему и любимейшему. Вот почему, когда прожита жизнь греховная, жизнь полная измен Жизни, такая горечь в сердце и так жгут эти «горестные заметы».
Вот почему я дерзаю только на то, чтобы словами грешного писателя начать свои записи: «Те, кто достойней, Боже, Боже, да узрят Царствие Твое!»
Мы в поисках веры, как евреи в сорокалетнем странствии в пустыне, и кажется — мы так и не достигнем земли обетованной, а только с горы Нево увидим ее, увидим людей иного поколения, «хранящих таинство веры в чистой совести» (1 Тим.3:9).
3
Таинство веры совершается в чистой совести. Это определение слова Божия отодвигает перед нами стену. Ведь «и бесы веруют и трепещут», ведь и те, кто «христианские знаки показуют», тоже, наверное, считались и считаются верующими и, очевидно, знают Символ веры. Но оказывается, для приобщения веры нужна чистая совесть. «Вера без дел мертва». Другой апостол умоляет христиан жить в «святейшей вере нашей». Чистота или святость есть тот сосуд, в котором хранится вера, и без него она рано или поздно погибает — высыхает, как вино, разлитое на пол. Только «чистые сердцем узрят Бога». «Призвал нас Бог не к нечистоте, но к святости».
Спасаемся мы верою, и только верою, но сохранить веру мы можем только «обещанием Богу доброй совести», только «хранением себя неоскверненными от мира», только ведением себя путем подвига Христова. Всякий грех вливает воду в вино веры, и, чем больше воды, тем меньше вина. Покаяние имеет величайшую силу, привлекая к себе милость Божию, но оно должно быть покаянием разбойника в крестных муках, а не нашим холодным расчетом, что «на следующей исповеди в будущем году я покаюсь». А потом, разве мы не знаем этих страшных слов апостола: «Невозможно однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святого, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия».
«Невозможно» — вот слово, которое не доходит до нашего сознания, и совсем не потому, что мы «побеждаем» его надеждой на неизреченную милость Божию, а только в силу величайшего своего легкомыслия и потери самого чувства греха. Самый страшный человеческий грех, по существу самый для него противоестественный и наименее при этом теперь нами осознаваемый, — это гордость.
И вот как раз именно на гордость указал Господь, когда пояснил, почему люди не имеют веры: «Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу, а славы, которая от Единого Бога, не ищете». Господь сказал совершенно ясно: как вы можете веровать, когда вы не боретесь с грехом? Потому у вас нет веры, что вы грешны, что ум ваш в тщеславии, то есть омрачен грехом. Следовательно, для нашего маловерия или неверия нет оправданий, которые обычно тут выдвигаются. Ведь обычно говорят так: «Что ж я могу поделать? Конечно, «блажен кто верует», но раз у меня этого нет, то как я могу быть тем, что я не есть?»
Так говорят не только маленькие люди, но и большие. В частности, буквально так, и при этом искренне, отвечал Герцен одной своей московской знакомой. Оказывается, вера может быть получена или укрепляема через очищение совести, через исполнение извека вложенного в нас нравственного закона. Апостол говорит о язычниках: «Они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствуют совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие». Совесть, по слову Божию, извечна и врожденна, и исполнение закона ее есть путь к вере. А если мы его не исполняем, то — «как вы можете веровать?»
Сердце всегда хочет веры, потому что оно органически хочет тепла. Но ум противится, так как для него принять веру — это значит слезть с пьедестала, смириться и выйти на свободу из пут гордости. Я не знаю, как писать об этом, так как сам связан путами, но, когда они ослабевали, я успел понять две вещи: первое — это то, что как раз в них лежит основная причина неприятия христианства, и второе, что нет на земле большего счастья, как от них освободиться. Для того чтобы дать представление об этом счастье, я приведу слова аввы Исаии: «Когда ум получит свободу, тогда отъемлется средостение, разлучающее его от Бога. По умерщвлении в нас греха отпадает и тяжесть, и слепота, и все, что утесняло душу; чувства, доселе умерщвленные и плодоприносившие смерть, восстают в здравии и непобедимости. Ум как бы обвит освящением и упокоевается в нетлении: освободившись от всех возмущений, он субботствует, жительствует в другом, новом, веке, углубленный в рассматривание предметов новых, нетленных». Нашему маловерию нет оправданий: закон совести извечен и исполнением его мы выпускаем ум на свободу веры. И наоборот, мы теряем веру, когда чем бы то ни было затемняем совесть, когда разбиваем грехами сосуд святости.
Но вот второе слово, которое нам непосильно. Первое было «духовность», а теперь «святость». Первое мы милостиво предоставляем в пользование «духовному сословию», а второе с еще большим непониманием предоставляем «святым». Почему же у нас такое предубеждение против этого слова? Почему, с другой стороны, так часты, так повседневны и естественны эти обращения апостола к первохристианам: «находящимся в Колоссах святым и верным братиям», «приветствуют вас все святые», «всем святым, находящимся в Филиппах» и т. д. Хочется спросить, когда же они их успели канонизировать? Да ведь, кажется, канонизируют только уже умерших, а здесь живые? Интереснее всего то, что эти обращения не к отдельным мученикам, а к массе иногда мирно живущей церкви. Наше недоумение понятно, так как длинная дорога истории довела нас до полного непонимания той эпохи христианства, когда «праведный был жив верою», когда рядовые христиане были святыми.