Страница 6 из 8
Если человек не ищет духовности, не приобщается Царствию Божию, он еще не христианин, какую бы этикетку он ни носил — монаха или мирянина. Внешнее христианство не есть христианство. Оно есть обмирщение, то есть самая опасная измена христианству, зачеркивание слов Господа, что «Царство Его не от этого мира». И человек, и отдельная историческая Церковь изменяют христианству, если успокаиваются на внешнем, если не стучат в двери духовного Царства.
В последней молитве на прощальной беседе Господь говорил: «Не молю, чтобы Ты взял их от мира, но чтобы сохранил их от зла». Но тут же Он прибавил: «Они (ученики) не от мира, как и Я не от мира». Значит, надо как–то суметь быть не–от–мирным и в то же время быть в мире.
В этом законе неизбежного сосуществования, в этой двойной жизни, если не сказать раздвоенности, и заключается вся мучительность практики христианской жизни, — мучительность страшная и иногда как будто непосильная. Но так хочет Господь для испытания христианского сердца. «До ревности любит Дух, живущий в нас, но тем большую дает благодать». Человеку, выдержавшему великую скорбь раздвоения, не изменившему Учителю, дается радость надежды, что, может быть, и он будет принят в ученики Христовы. У его веры все шире раскрываются крылья, и она становится все более «уверенной», потому что все более осуществляет ожидаемое Царство Божие. Формула Евангелия, раскрывая суть христианства, срывает все иллюзии о возможности пребывания только во внешности церковного благополучия.
«Ты говоришь: «Я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды», а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр.3:17). Так было сказано Церкви, у которой не было «таинства веры в чистой совести».
7
«Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу?» Грех есть основное препятствие к получению или к возрастанию веры и тем самым главная причина неверия. В беседе с Никодимом Иисус путь веры называет путем к свету. «Но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы».
Как то неловко употреблять слово «грех», так же как и слово «добродетель», в разговоре с самим собой как маловерующим человеком. Все мерещатся какие–то скучные английские романы середины XIX века, где добродетель в смешной соломенной шляпке в конце концов побеждает грех, задрапированный в красивый маскарадный костюм. Ни один каталог не смог бы перечислить литературу, в которой так или иначе осмеивается добродетель, или литературу, в которой она выглядит смешной.
А вот как говорит о том, что такое добродетель, один из тех, кто действительно вкусил ее райских плодов. «Добродетель есть вещь некая горяча и зело прилична возжещи пламень любве Божия и сотворити душу всю огненну» (Преп. Никита Стифат. Житие преподобного Симеона Нового Богослова).
«Бог наш есть огнь поядающий», — говорит апостол. Стремление к добродетели есть стремление к огневидности, к богоподобию. «Духом пламенейте; Господу служите», «Да будут… светильники (ваши) горящи», «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»
Когда отцу Амвросию Оптинскому одна дама однажды сказала, что бесы Евангелия — это аллегория, он, улыбнувшись, ответил: «Если бесы, которые вошли в свиней, — аллегория, то такая же аллегория и свиньи».
Огонь духовности настолько реален, что иногда по произволению Божию он выходит наружу, в физический мир, и явно виден бывает. Чудо Пятидесятницы в малом объеме бесконечно повторялось в истории христианства.
Мы не знаем, что такое добродетель, и нам чуждо понятие греха. «Покрыла есть небеса добродетель Твоя, Христе» — поется в одной церковной песне, и до нас это также не доходит, как слова другой песни: «Вскую мя отринул еси от лица Твоего, Свете Незаходимый, и покрыла мя есть чуждая тьма, окаяннаго». «Тьма», то есть грех, перестала быть «чуждой» и поэтому не ощущается — в этом весь ужас. Мы потеряли чувство греха. Добродетель есть плод доброделания, плод работы Господней, работы рабов, не ожидающих никакой за это награды и только как незаслуженную милость слушающих слова своего владыки: «Добре, рабе благий и верный, о мале был еси верен, над многими тя поставлю; вниди в радость Господа твоего».
Вся церковная вечерняя служба, не только в своем словесном, но и в музыкальном составе, пронизана ощущением этих двух категорий — огнеобразного доброделания и холодной тьмы греха.
Утверждение реальности греха только и позволяет подойти к утверждению реальности огненного преображения человека.
Есть в одной молитве Ефрема Сирина такие слова: «Источи в сердце мое единую каплю благодати Твоей, да возгорится в сердце моем пламень любви Твоей, как огонь в лесу».
8
В Церковь начинаешь верить и ею начинаешь жить, только почувствовав ее дыхание, — никакие статьи здесь не помогут.
Будет время, и я замолчу,
1. И стихи мои будут ненужны.
2. Я зажгу золотую свечу,
3. Начиная полночную службу.
4. Будет ночь, как всегда, велика.
5. Будет сердце по–прежнему биться.
6. Только тверже откроет рука
7. За страницей другую страницу.
8. И, начавши последний канон,
9. Я открою окно над полями,
10. Чтоб услышать, как где–то над нами
11. Начинается утренний звон.
Так бывает со всяким, если сердце искренне ищет Бога. Человек замолкает, чтобы лучше слышать голос «Начальника тишины», человек собирается, чтобы как–нибудь не рассыпать, не уронить подаваемое сокровище Небесного Царства, человек плачет слезами величайшей горечи за все то, чем он оскорбил своего Учителя.
Вера, разгораясь, зажигает в нем пожар любви к Богу. «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». Послушайте это нарастание определений! «Всею крепостию твоею!» Верующий не просто «любит» Бога, он «влюблен» в Него. Весь состав его: и сердце, и ум, и воля — трепещут на пороге величайшей человеческой радости — возвращения в Дом Отчий, в Царство Божие.
9
«Бог — конец пустыне!» — говорит человек. И пустыня пути расцветает для него лугом зеленым — Церковью.
Секрет того, что иногда люди верующие как бы принимают Бога, но не принимают Церкви, в том, что в них нет, по существу, еще и веры в Бога. Они тоже в категории «как бы верующих», и на самом левом фланге. Церковь есть собрание учеников Христовых. Как же я, возлюбив своего Учителя, не возлюблю Его учеников, как же рука моя в холодной и беспросветной ночи земного странствия не будет искать для опоры их теплой руки? Это явная логическая бессмыслица, только доказующая, что веры в Господа и любви к Нему, как Живому Учителю и Другу, в человеке еще нет. Церковь в ее святом, то есть в ее единственном, единственно реальном смысле, есть вселенская дружба учеников, рождаемая совершенно неизбежно, если можно так сказать, «механически» из стремления всех периферийных линий — людей — к центру круга, к Богу. Чем ближе линии сходятся к центру, тем они теснее, чем ближе люди к Богу, тем сильнее их дружба. Это все давно раскрыто в словах аввы Дорофея.
Церковь есть неизбежность Божественной дружбы учеников Христовых. «Вы други Мои», — сказал Господь при основании Церкви в последнюю ночь. Ночью была создана Церковь, долгая ночь — весь ее исторический путь до второго прихода Господня, и кто же среди ночи в трудной дороге не ищет спутников? Только гордое сердце, еще не имеющее Бога.
Поверившему действительно в Бога, то есть уже реально полюбившему Его, пустыня пути расцветает Церковью. Нет большей радости для человека в пустыне увидеть, что он не один, что кругом по тропинкам, как после 12 Евангелий в Великий четверг, идут огоньки людей. Вот где радость и вечно весенний воздух Вечности — Церковь учеников Христовых! Но если Церковь рождается из действительно родившейся веры в Бога, то какая же ошибка — проповедовать установления церковные там, где еще нет настоящей веры в Бога! «Духом пламенейте», потому что «Бог наш есть огнь поядающий» — вот прямая и безусловная заповедь слова Божия, и с нее надо начинать раскрытие сути христианства, начинать проповедь, а не с того, что существуют четыре поста и в какое время они бывают. Отступление наше, то есть всех тех, кто «как бы верует», от веры зашло так далеко, что никакими благочестиво–умеренными разговорами о нарушении церковных уставов ничего не достигнешь. Это холостой выстрел. Уставы есть стены, которые огораживают действительно имеющееся сокровище. Но великая ложь — огораживать пустое место.