Молитесь за меня

Священник был пожилой. Взгляд быстрый, внимательный. На ногах калоши, из-под рясы торчали видавшие виды старенькие брюки, забрызганные грязью... Про себя я уже решил: сейчас священник скроется опять в алтаре, и я уйду искать ночлег. Тем временем он оказался напротив меня, опять бросил на меня быстрый взгляд, пару раз взмахнул кадилом и ... До сих пор я уверенно мог описывать каждую минуту пребывания в храме: взгляд священника, одновременно отстраненный и суровый, резкий, показавшийся поначалу неприятным, запах ладана, мои неловкие поклоны ... ... Чтица, мгновением ранее произнесшая: " Слава Тебе Боже наш, слава Тебе ", перекрестилась и я, подумав, что, наверное, в этом месте службы нужно креститься всем, тоже перекрестился. Не очень уверенно, поскольку делал это впервые в жизни, торопливо поклонившись.

И словно какая-то большая, теплая волна, подхватив, захлестнула меня. Тот же храм, те же люди, но будто другое все. Раздражавшее своей фальшивостью пение старушек неожиданно стало умилительно-нежным, ласкающим душу. Усталости как не бывало. Но самое главное было не в этом. Вся моя жизнь в мгновение ока пролетела передо мной. Жизнь непутевая, бестолковая, грешная. Непутевая по своей бесцельности, бестолковая - по той суетности, что делала мое существование одним сплошным мельтешением, и грешная - ибо любил я в жизни только самого себя. Даже те поступки, в которых можно было бы найти доброту и бескорыстие, по сути дела только ласкали мое тщеславие и самолюбие. Обо всем этом я мог бы рассуждать долго, а иной раз, раньше, я не без удовольствия поругивал себя, - но здесь, в церкви, здесь ... было иначе. Мне стало жаль себя, жаль моих друзей, живущих также бестолково. Вдруг представился день моего ухода из жизни, равнодушное сочувствие окружающих. А вероятнее всего, никто и не заметит моего ухода... Слезы текли по моему лицу. Я взглянул на иконостас перед царскими вратами. Христос глядел мне прямо в глаза. Нет, не так - в душу мою Он глядел, но не было суровости в этом взгляде. Была любовь, которая доселе мне неведома, которая испепеляла меня. Я отвел глаза. Но и с других икон на меня смотрели... смотрели живые люди. Николай Угодник, Сергий Радонежский, наконец, сама Божья Матерь.

Раньше я читал о них в атеистических брошюрах, рассуждал о суевериях нашего народа, а сегодня, сейчас, я ощущал их реальное присутствие, их настоящее участие в моей судьбе: Они одновременно судили меня и как бы говорили: еще не поздно, еще не поздно. Словно гнойный нарост прорвался, и вместе со слезами раскаяния уходила пустота, столько лет жившая в моей душе. Не знаю, не смешна ли для чужого уха эта исповедь. Тем более что длилось все это

- мгновение и мне вряд ли удастся передать то, что случилось со мной дождливым летним вечером в маленькой кладбищенской церквушке маленького городка ...Кто-то тронул меня за плечо:

- Милый, служба кончилась, церковь закрывается, - женщина-чтица участливо глядела в мои глаза. - А может ты... вы... хотите с батюшкой поговорить. Он у нас хороший.

- Нет спасибо, мне пора. - Я был удивлен: то, что вроде бы длилось минуты, на самом деле длилось больше часа. Говорить и вправду ни с кем не хотелось, да и ночлег еще не найден. - Спасибо.

Накинув на плечи рюкзак, я шагнул в сумерки летнего вечера. Все было прежним - грязная дорога, старые дома, в незримой для людей дремоте вспоминавшие век минувший, деревья в маленьком скверике. Другим был я. Не лучше, чем раньше, не хуже, - просто другим. В Сапожке состоялась встреча, которую я меньше всего мог ждать. Встреча с Богом.

Перед самой гостиницей под названием "Мошка", меня остановил

местный житель. Был он в изрядном подпитии, но настроен весьма благодушно. Случайно, закурить нет у вас?

- Нет, не курю.

- Ну и правильно. А погодка-то ... налаживается.

- Кажется да.

- Лицо мне ваше не знакомо. Проездом или приехали к кому?

- Вернулся. Домой.

Молитесь за меня

Все, опоздала! - матушка Евгения, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, тоскливо глядела на пустую привокзальную площадь города. До монастыря, где она была настоятельницей, больше двадцати километров. Автобус в ту сторону пойдет только утром.

На автостанции матушке посочувствовали, но помочь ничем не смогли. Она уже внутренне приготовилась к тому, что придется заночевать в городе, как в дверях автостанции ее чуть не сшибла женщина, устремившаяся к окошку диспетчера.

- Люська! Люська, черт тебя дери! Уснула что ли? - Матушка Евгения при слове "черт" быстро перекрестилась и повнимательнее посмотрела на кричащую. Той было под сорок, потертые, видавшие виды джинсы, сарая куртка. Окошко отворилось. Женщина-диспетчер, тем же спокойным тоном, каким она минуту назад разговаривала с монахиней, ответила:

- Ну что ты кричишь? Вечно как угорелая носишься. Давай бумаги.

- Не ворчи. Просто домой скорей хочется. Тут только матушка Евгения поняла, что эта женщина - водитель такси. Ее серая "Волга" стояла у самого входа в автостанцию. У монахини затеплилась надежда. И хотя ни внешний вид женщины, ни ее манеры матушке не понравились, "Волга" была для настоятельницы последним шансом добраться затемно до монастыря.

- Простите, - окликнула она садившуюся в машину таксистку. - Вы еще работаете? - матушка сделала вид, что не слышала разговора женщины с диспетчером.

- Отработала уже. Сейчас машину в парк поставлю - и домой, - ответила та.

- Видите ли, я в городе по делам была, и вот... опоздала на последний автобус.

- Да, до монастыря далековато, - в голосе женщины прозвучало искреннее сочувствие. Она на мгновение задумалась, а потом, словно приняв решение, махнула рукой:

- Ладно, мои оглоеды без меня поужинают. Садитесь, поедем.

- А сколько это будет стоить? - робко спросила матушка.

- Поехали, говорю. Там видно будет.

Долгие северные сумерки уже затемнили окрестные поля. Машина ехала по пустынной дороге. Таксистка включила музыку. Прислушавшись к тому, что поет певица, матушка перекрестилась еще раз.

- Выключить? - улыбнувшись, спросила водитель.

- Если можно, пожалуйста.

- Все правильно. Вам лучше такие песни не слушать. А мне, честно говоря, нравится. Жизненно.

- Мне это трудно понять, - вздохнула матушка. Еще пять минут назад она радовалась тому, что все так хорошо закончилось, а сейчас уже искренне скорбела, думая о таксистке.

- Вы меня простите, - обратилась монахиня к женщине, - как вас зовут?

- Анна.

- А по отчеству?

- Да какое там отчество, мы же шоферня. Начальника гаража по - отчеству зовем, остальных по именам.

- И что, с вами одни мужчины работают?

- Почему? Диспетчеры, бухгалтерия, - начала перечислять Анна, но потом, словно поняв подтекст вопроса, засмеялась:

- Нет, ребята меня не обижают. Да и за баранкой я уже лет пятнадцать.

- А вот вы в брюках, - матушка пыталась быть тактичнее. - И выражения всякие допускаете. Наверное, курите? Это все не спасительно.

- Курю, - вопреки опасениям матушки, Анна спокойно отреагировала на ее слова. - Кстати, а как к вам полагается обращаться? Сестра?

- Нет, я настоятельница. Мать настоятельница.

- Вы думаете, мать настоятельница, я о своих грехах не знаю? - она махнула безнадежно рукой. - Только ведь это в рекламе по телевизору дура какая-то под машину в мини-юбке лезет. Не видели?

- Я не смотрю телевизор.

Ну да, я забыла. А выражаюсь ... бывает, но не подумайте, что я сквернословка какая ...

Если матернусь ненароком, то по делу.

- А в Бога веруете? - матушка уже овладела ситуацией.

- А как же без этого?

- В церковь на исповедь ходите?

- В великий четверг ходила. Когда еще? Да, получается раз в год.

Надо чаще. И каяться, каяться надо в грехах. Их мало знать, надо с ними бороться. На

вашей работе для женщины столько искушений. Наступило молчание. Анна о чем-то задумалась. Матушка уже не сомневалась, что Господь свел ее с этой женщиной не случайно. Вот и ворота монастыря. Когда Анна сказала, что денег брать с матери настоятельницы

не будет, матушка Евгения обрадовалась, но уже не удивилась. И только в душе возблагодарила Господа, что она, грешная, своими словами тронула эту женщину. На прощанье пригласила Анну приходить в монастырь:

У нас служит на литургии отец Лонгин. Вот увидите: придете раз, захочется придти

еще. И исповедник он замечательный. - И добавила:

- А я буду всегда молиться о вас.