Страница 65 из 66
- Это точно, - откликнулся Сидоров. Кузя продолжал:
- А я как понимаю святых? Они все земное от себя отринули и одному Богу угодить хотели... И поскольку в наше время праведников мало, вот и ходят по земле святые, помогают нам.
- Слушайте, мужики, я чей-то не понимаю. Ну как мертвый может по земле ходить? - это, разумеется, был все тот же Игорь.
- Да ты знаешь, сколько вокруг всякого такого, что мы сразу умом своим не уразумеем, - вклинивается в разговор Сидоров. - Вот в тарелки летающие ты веришь, а что Никола может людям помочь - нет.
- Так тарелку я сам видел.
- А я Николая Угодника. Вот как Виктор сегодня, лицом к лицу. Все уставились на Сидорова. Семена Ивановича впервые никто не перебивал и он явно волновался.
- Я в армии в самом конце сороковых служил. Кресты тогда нательные мало кто носил из молодых, а мне мать, провожая, надела и наказала не снимать. И еще дала маленький образок, медный такой, с Николаем Угодником. Пусть, говорит, с тобой будет. И всегда, когда беда какая, проси Угодника о помощи. Это сейчас родителей дети не слушают, а мы тогда другими были. Почитай, до семнадцати годов меня мать в корыте купала. Она поливает из ковша, мне стыдно, большой уж, а она: нечего матери родной стыдиться. Одним словом, слушал я ее. Взял образок. Служить мне пришлось в Калининской области. Вот, скажу вам, места. Леса сплошные, болота кругом, деревенек мало, а если есть какие - в несколько домиков. И послали меня однажды в такую деревню. Сейчас уже и не помню зачем. А может, к девкам в увольнение пошел, ей Богу, не помню. Дорога, разумеется, лесом шла. Из части нашей сначала широкая, а потом все уже, уже, так петляет тропка по лесу. Комарья сколько там! Бывало наклонишься за черникой, а они тебя вмиг облепят...
- Да ты говорить о деле будешь?
- Это так, к слову. А я раньше этой дорогой ходил. Один местный мне даже короткий путь показал. Вот я сдуру и решил время сэкономить. Иду, иду - и, похоже, что заблудился. Хочу на обратный путь вернуться, а где там! Короче, оказался в болоте. Я в крик, паника меня забирать начинает. В одну сторону мечусь - нет тропинки, в другую, а твердой земли все меньше. Кричу: ау, люди добрые, с кочки на кочку прыгаю почище зайца и - бултых. Сначала не успел испугаться - только противно: грязь, вода. И вдруг, чувствую, - засасывать меня стало. Верите или нет, да только ноги мои будто ватные сделались, а по спине холод пробежал. Конец мне пришел - понимаю. И, знаете, что самое обидное: над головой небо синее, где-то кукушка кукует, комарье жужжит, а я, девятнадцатилетний ни за что пропадаю, и помочь некому. Так жалко себя стало... сил уже нет кричать, плачу только. Вдруг про образок вспоминаю, я его в кармане гимнастерки носил. Ни до этого, ни после никого так не просил. Со слезами кровавыми, одним словом, как мать учила меня: святитель Николай, Угодник Божий, помоги мне...
Костер стал затухать. Где-то на выгоне, на самом краюшке горизонта небо стало светлеть. Я слушал Сидорова и почти физически ощущал ужас человека, погибающего в трясине. Будто воочию видел молодого курносого парня в гимнастерке. Вот он уже по грудь в болотной жиже. Руки судорожно тянутся схватиться за что-нибудь, а схватиться не за что. Под ногами - бездна. А вокруг - прекрасный, ослепительный
- и равнодушный мир... Игорь слушал, открыв рот. Иван прутиком ворошил еще живые уголья. Кузя, казалось, спал. Он сидел с закрытыми глазами. Но по тому, как вздрагивали уголки его губ, было понятно - и он весь во внимании.
- И вдруг сзади меня, точнее сбоку, голос: " Ну что, пропадаешь, мил друг? " Вижу стоит мужичок, с бородкой реденькой, седенькая такая борода, а глаза уж больно жалостливые. Ох, и как же я обрадовался, не могу вам передать. Пропадаю, дедушка, отвечаю, спаси ты меня. А в руках у него палка такая, в тех местах ее слегой зовут. Протянул он ее мне: хватайся, говорит, да тяни спокойно, без рывков. Перекрестился - и давай меня тащить. А я и посейчас легкий, а тогда вовсе маленьким да худым был: в войну рос-то, на лебеде да картофельных очистках... Одним словом, вытащил он меня. Я ошалелый совсем, ничего не соображаю. Старик меня вывел на твердое место, показал тропинку: иди-ка ты, говорит назад, с Божьей помощью быстро дойдешь. И легонько так в спину толкнул: иди. Я прошел метров десять, наконец-то ошалелость моя вроде как проходить начала. Что же, думаю, Семка ты даже спасибо человеку не сказал, не спросил, как зовут. Оборачиваюсь - и никого. Я кричу: " Дедушка, дедушка ", - только кукушка где-то кукует...
Мы долго молчали. Наконец, первым заговорил Кузьма:
- Я только одного не пойму Сидор. Почему так? Вот сейчас сидим мы здесь, мясо едим, самогон пьем, а где-то, в Калининской какой-нибудь области, человек в болоте гибнет. И никто не спасает его, и он погибает. А тебя вот вытащили. Ты что, лучше других? Вон, гляди, сколько в монастыре нашем по воскресеньям народа, и каждый небось о чем-то просит. О здоровье, о жизни хорошей...
- Не знаю, просто отозвался Семен Иванович. - Правда, не знаю. Только когда я домой возвернулся, мать меня спрашивает, ничего с тобой, Семка, не происходило? На самые петровки, говорит, такая тоска меня взяла, что мочи нет терпеть. Мне бабки и посоветовали, за твое здоровье молебен Николаю Угоднику заказать. И вот, хотите верьте, хотите нет, только молебен она заказала в то самое воскресенье, я после высчитал, когда сынок ее в болоте тонул... Короткая летняя ночь сменялась утром. Еще немного - и край неба покроется лазурью вперемежку с малиновыми отблесками. Костер почти догорел. Изредка, то одна, то другая головешка, в последний раз выпуская из себя жаркое пламя, а потом начинало белеть и рассыпаться.
- Живите с Богом, - вдруг услышал я чей-то голос, будто легкий ветерок пробежал по кустам.
- Вань, ты ничего не слышал? - спросил Игорь. - Кто это сказал?
- Слышал, растерянно произнес Иван. Оказалось, слышали и другие, причем именно эти три слова: " Живите с Богом". Мы поднялись. Игорь даже сходил за дом. Вокруг не было ни души. Только Клязьма, также как сотни лет назад, когда князь Андрей строил на ее берегах чудный храм, тихо несла свои воды. Отсюда, с высокого берега, было хорошо видно это рукотворное чудо. Маленькой свечой на огромном лугу стоял он. И, неожиданно, словно свеча, храм как бы вспыхнул: это поднимавшееся на востоке юное солнце встало вровень с его куполом. Начинался новый день.
Попугайчики
Тихий сентябрьский полдень. В маленьком городском сквере многолюдно. Гуляют влюбленные, делятся последними новостями, полученными из вчерашних передач, пенсионеры. Но больше всего детей. Малыши лепят "пирожки" в песочнице, дети, которые немного постарше катаются на горке. Если время от времени между ними вспыхивает подобие конфликта, кто-то из мам или бабушек, чьи чада начинают ссориться, а то и плакать, прерывают свои разговоры и спешат на выручку. На этот раз пришлось подняться со скамейки пожилой женщине.
- Маша, Ира, прекратите ссориться! Что вы не поделили?
- А пусть она не обзывается!
- Моя очередь была скатываться.
- Бабушка, а почему она сразу обзываться начала?
- Я только повторила, что ты мне сказала.
- Попугай!
- Сама такая.
- Как вам не стыдно! Какой пример вы маленьким подаете? - Бабушка потихоньку отводила сестер от горки. - "Она, она". У вас разве имен нет?
- У нее есть: попугай.
- А ты... ты... Удивительно, но бабушка оставалась спокойной.
- Ирочка, Машенька, давайте сядем и я расскажу вам что-нибудь интересное.
- Как ты была маленькая.
- Хорошо, но сначала давайте разберемся вот в чем. Как вы думаете, почему люди называют друг друга попугаями, собаками...
- Еще козлами, - быстро подсказала Маша.
- А это вообще безобразие! - Бабушка громко вздохнула. - Неужели собаки так провинились перед нами?
- Бабушка, но ведь если хотят кого-то обидеть, никто ведь не назовет человека орлом, а попугаем назовет.
- Почему?
- Потому что он попка - дурак? - Обе девочки засмеялись. И вот уже Ира, как ни в чем не бывало, обратилась к сестре.
- Помнишь, Машут, мы фильм недавно смотрели? Там глупого короля Йагупопом звали.
- Помню. А если прочитать наоборот, то...
- Понятно, - перебила девочку бабушка. Попугай. Глупый, значит?
- Я понимаю, - сказала Ира, - попугай ни в чем не виноват. Но ведь зря бы люди не стали так говорить?