Страница 5 из 6
Служение Христу, рабство Ему освобождает от бремени грехов и страстей. Также и подчинение ради Его - есть подчинение лучшим требованиям своего собственного духа, а не отрицание свободной воли человека. Ведь нравственная христианская свобода заключается не в своеволии, а в самоограничении, как и политическая - не в анархии, а в управлении.
В своих трудах Симеон приводит любопытные сведения об аскетических взглядах Старца и его методах духовного руководства. Однажды, по возвращении в келию после утомительного дня, юный Симеон отказывался от пищи, опасаясь, что не сможет стать на молитву. Но старец велел ему есть без всякого смущения; Итак..., мы наелись и напились даже сверх необходимого; ел и он, снисходя к моей немощи. Затем, когда стол был убран, он говорит мне: Знай, чадо, что ни посту, ни бдению, ни телесному труду, ни какому-либо другому из правых действий не радуется Бог, но является только смиренной, нелюбопытной и доброй душе и сердцу.
Ученик удивился услышанному и, поклонившись до земли, испросил благословения и молиггв старца. Отпуская его, старец заповедал ему прочитать на ночь лишь Трисвятое и лечь. После чего, когда Симеон вернулся к себе и стал читать Трисвятое, произошло мистическое озарение, он увидел Божественный свет и в нем - своего старца. О том, что только простым, смиренным и послушливым людям Господь являет Себя, часто указывал Прп. Силуан Афонский.
Редко кто знает тайну послушания. Послушливый велик перед Богом. Он - подражатель Христу, Который дал нам в Себе образ послушания. Послушливую душу любит Господь и дает ей Свой мир, и тогда все хорошо, и ко всем ома чувствует любовь. Послушание нужно не только монахам, но и всякому человеку. Все ищут покоя и радости, но мало кто знает, что они достигаются послушанием. Без послушания даже от подвигов рождается тщеславие. Идущий путем послушания скоро и легко получает дар великой милости Божией, а своевольные и своедумные, как бы ни были они учены и остроумны, могут убивать себя суровыми подвигами, аскетическими и научно-богословскими, и, однако, лишь едва-едва будут питаться крохами, падающими от Престола Милосердия, и будут житъ, воображая себя обладателями богатств, не будучи таковыми в действительности.
Легкость, с какой Старец порой позволял ученику ослабить подвижническое правило, не означает, конечно же, что он сам не был подвижником и молитвенником; это лишь указывает на то, что он не ставил "телесный труд" на первое место, а подчеркивал необходимость смирения и чистоты сердца на пути к достижению мистического опыта.
Симеон говорит о глубокой мистической жизни самого Старца и свидетельствует, что у него бывали видения Божественного света. В 1б-м Огласительном Слове Симеон упоминает, что часто слышал от духовного отца "о бывающих с подвижниками Божественных озарениях с неба, о множестве света и собеседованиях Бога с людьми через него". В 5-м Нравственном Слове Симеон пересказывает свою беседу со Старцем после первого видения света. Это диалог между человеком, который только что впервые пережил мистический опыт, и тем, кто давно обладает подобным опытом:
И если существует тот, кто ранее объяснял ему такие вещи как прежде познавший Бога, он идет к нему и говорит: "Я видел!". А тот говорит: "Что ты видел, чадо?" - "Свет, о отче, сладкий-сладкий, но чтобы сказать тебе, каков он, разум мой бессилен... Явился мне, отче, этот свет. Здание келий моей исчезло, и мир миновал, убежав, как думаю, от лица Его, я же остался один, сопребывая со светом. Не знаю, было ли тело сие тогда там... Радость же была у меня невыразимая, которая и ныне со мною - любовь и великое желание, так что потоки слез полились у меня...". Итак, отвечая, [старец] говорит ему: "Это Он, чадо!".
Очевидно, что глубина мистического опыта, которым обладал Старец, и привлекла к нему Симеока; можно предположить, что многие другие духовные чада были привлечены к Старцу именно этим, так же, как и даром исцеления, которым он обладал.
Игумен неоднократно высказывал пожелание, чтобы юный послушник отказался от руководства своего старца, но Симеон не соглашался на это, результатом чего стало его изгнание из монастыря.
Покинув Студийскую обитель, Симеон поступил в монастырь святого мученика Маманта в Константинополе, где был пострижен в монашество. Вот как Никита Стифат описывает жизнь Симеона в обители святого Маманта: Он посвящает себя совершеннейшим деланиям добродетели и, все прочее оставив, предается только молитве, безмолвию и изучению Божественных Писаний, и совершенным образом соединяется с Богом в созерцании света... Пищей же его ежедневной был животворящий Хлеб, которым он совершенно очищался, честная Кровь Христова, овощи и семена. Сохраняя ими жизнь тела своего, ничего другого во все дни недели, кроме воскресенья, он не принимал. В праздничные дни он участвовал в общей трапезе братии, опустив лицо и [пребывая] в непрестанном сокрушении, после чего, поблагодарив, восставал со всеми, убегал в келию, запирал дверь свою и вставал на молитву. Затем, немного почитав, он принимал немного отдыха, преклонившись к земле, ибо не имел ни постели, ни одеяла, ни чего-либо иного потребного для тела... После чтения он занимался рукоделием, переписывая текст Божественных Писаний: он был великолепным писцом, и всякий, кто видел его письмена, исполнялся радости. Когда ударяли в било, он незамедлительно вставал на Божественное псалмопение, и, когда совершалось Божественное Приношение, он предстоял на молитве и со слезами беседовал с Богом, пока священник не возносил хлеб.
После сего, исполнившись Божественного огня, он принимал Пречистые Тайны и тотчас молча удалялся в келию свою."
В первые годы после пострижения Симеон неоднократно видел Божественный свет: он упоминает одно такое видение в том же слове, в котором речь идет о юноше Георгие, но замечает, что второе видение было слабее первого: это был всего лишь "малый луч того сладчайшего и Божественного света.
После двух лет жизни в монастыре святого Маманта Симеону было поручено наставлять братию в храме. В 980 (988) году, когда скончался игумен монастыря, монахи избрали на его место Симеона. В возрасте около тридцати одного года он был рукоположен в священный сан и возведен в достоинство игумена патриархом Константинопольским Николаем II Хрисовергом. Во время рукоположения, когда епископ читал над ним молитву посвящения, Симеон увидел Духа Святого, Который, сойдя как простой и беспредельный свет, безвидно покрыл всесвященную его голову; совершая Литургию, он видел [этот свет] сходящим на предложенную им жертву Богу в течение всех сорока восьми лет своего священства, как он рассказывал кому-то сам, словно бы о ком-то другом, скрывая себя.
Когда Симеон Новый Богослов стал игуменом, монастырь святого Маманта был в упадке, и Симеон взялся за дело его восстановления. Он успешно справился с задуманными реставрационными работами и занялся экономическими потребностями монастыря. Был восстановлен монастырский храм, покрыт пол мрамором и приобретена новая церковная утварь; организована библиотека и ризница.
Однако главной задачей Симеона было поднятие духовного уровня братии, которая на протяжении многих лет оставалась без духовного руководства. Он обращался к монахам с горячими увещаниями, призывая их бороться со страстями и исполнять заповеди Христовы. Из его сочинений этого периода, например, 1-го Огласительного Слова, произнесенного вскоре после того, как он стал игуменом, ясно, что он рассматривал монастырь как единую семью, духовным отцом которой он был поставлен по воле Божией.
Далеко не все слушатели Симеона были способны принять его учение и последовать ему: многим его духовный идеал казался слишком высоким. Некоторым монахам, привлеченным его ревностью, позднее недостало усердия, и они покинули монастырь. С другой стороны, среди тех, кто оставался в монастыре, постепенно нарастало сопротивление; между игуменом и братией усиливались трения. Симеону ставили в вину то, что он слишком часто говорит о собственном опыте: это могло показаться нарушением монашеской этики, согласно которой монах не должен говорить о себе. Требовательная настойчивость, с которой Симеон призывал стремиться к достижению духовных даров, раздражала тех, кто был лишен их. Наконец, некоторые мнения Симеона не могли остаться незамеченными - о бесполезности Крещения для тех, кто остается нечувствительным к полученной им благодати Святого Духа, о недейственности Причащения для тех, кто не видит Христа душевными очами, о невозможности спасения для тех, кто сознает за собой хотя бы малейшую страсть и т.д. Подобные мысли, высказанные в остро полемическом тоне, могли послужить поводом для обвинения Симеона в неправославии.