Монахиня N

Ольга Берггольц (1910 – 1975) свершала, через тюрьму и блокаду, тернистый путь от детской веры в идеи партии к осознанию «лжи и кошмара» всего происходящего; в тоске и отчаянии она жаждала «действительного, вечного», того, что не зависит от власти, которая «в руках у обидчиков»; в записях 1949 года встречаются строки: «Господи, люблю Тебя и верю радости Твоей, без которой нельзя жить и быть. Господи! Господи!.. молиться хочется и плакать».

Нынешние старики, когда то именовавшие себя, по образцу XIX века, шест и десятниками , хорошо помнят журнальные схватки тех лет и в особенности борьбу А.Т. Твардовского (1910 – 1971), главного редактора «Нового мира», с партийной цензурой. Сейчас издан дневник, который он вел тогда; некоторые записи открывают потаенные мысли и чувства этого далеко не простого, замкнутого для большинства, одаренного человека, до боли сердечной любящего Отечество, преданного русской литературе, призванной, как он считал, «к решению извечных вопросов человеческого бытия», а не к «утверждению тех или иных социально общественных норм».

Александр Трифонович объявлял себя «крепким атеистом», но вот записал же утверждение, близкое всякому верующему; «в нас есть некий ум, который умнее и справедливее нас, и если бы слушаться его, то как бы все было хорошо и правильно, но мы убегаем от него, от того безошибочного и доброго человека, в нас самих находящегося, и поступаем по своему – в угоду страстям и страстишкам, т.е. по дурацки».

Не один Твардовский, многие видные люди, вышедшие из народа , достигшие славы и наград, страдали характерной болезненной раздвоенностью: умные, честные, проницательные, они, конечно, корчились от душевной муки, понимая лживость и подлость партийной идеи и ее беспринципных носителей, но изо всех сил, наступая на горло собственной искренности, старались не погрешить против верн о сти , поэтому во многих случаях, презирая себя, выкручивались, или просто молчали. По всей стране действовал сформулированный Солженицыным лагерный закон: лучше, безопаснее ничего не предпринимать, не решать, никуда не лезть; живешь – и живи.

Подводя итоги, старики во многих случаях пользуются возможностью чистосердечно рассказать о падениях и ошибках, в сущности, очистить душу, покаявшись публично. «Я себе лжи не прощаю, – заявлял актер М. Козаков, – оттого и пишу и публикую о себе далеко не восторженные признания в своих ошибках и грехах, пытаюсь вымолить прощение (нет, не у людей, дай Бог хотя бы отчасти быть понятым людьми), а у своей же больной совести: ведь сказано, что совесть – это Бог в нас».

Коллективным наставником нескольких поколений наших соотечественников была священная , по выражению Томаса Манна, классическая русская литература, священная очевидно потому, что никогда не ставила целью развлечь, информировать, поучать или доставлять читателю удовольствие; она стремилась к осмыслению жизни с точки зрения духовно нравственного идеала и мучительно сознавала ответственность, через правду своего времени выражая вечное, надмирное, общечеловеческое.

Тот же Герцен: нынче им мало интересуются, но в советское время он пользовался чрезвычайной популярностью, скорее не как писатель, а как последовательный борец с режимом , революционер, неустанно призывавший «к топору», правда, «с того берега». Его с упоением читали люди 60 х – 70 х годов ХХ века; идеалисты и романтики, они мучительно размышляли о таких высоких материях, как родина, свобода, историческое призвание поколения; однако открылись границы – и многие оказались на Западе, почему то пропустив в «Былом и думах» желчные замечания о немцах, французах, британцах и прочих «европейских басурманах», «стертых, дюжинных» рабах собственности, привыкших «всё сводить к лавочной номенклатуре». По выражению Грановского, «на чужой почве» Герцен потерял все, «что было живого и симпатического в его таланте»; сам он признавался, что «вошел в свою зиму в праздном отчаянии и лютом одиночестве».

П.А. Вяземский утверждал, что культурный расцвет XIX века был подготовлен литературностью дворянства, в которой тон задавали царица Екатерина и ее окружение, а также устремлениями аристократии, ее любознательностью, «потребностью в умственных наслаждениях», «алчностью к чтению» и изощренностью вкуса. Горько сознавать, что ничего подобного не наблюдается в наши дни.

к оглавлению

Бессознательное не стареет

Куда не глянет

Ребенок в детстве,

Кивая, встанет

Прообраз бедствий.

Андрей Белый.

Дружная антипатия к старости предполагает противоположное отношение к молодости, тем более к младенчеству: ребенок невинен, чист, обласкан, юные красивы, грациозны, прекрасны, а пожилые больны, унылы, грязны, уродливы – так считают дети хоть в США, хоть в Парагвае, хоть на Алеутских островах. Французские тинейджеры лет тридцать назад называли родителей «les ruines» – да да, «руины», «развалины»; интересно, каким словечком жалуют их теперь собственные дети? Стереотип отвращения к старости распространяется и на животных: смешные милашки щенки и веселые игривые котята вызывают всеобщее восхищение, а изможденных возрастом особей с трясущимися лапами, слезящимися глазами и тяжелым запахом в лучшем случае терпят.

Удивительный парадокс: отвратительную старость связывают с бедностью, поражением, упадком, а «новая метла чисто метет», так почему же из рода в род живет причитание «если бы молодость знала, если бы старость могла», почему никто не учится, почему из поколения в поколение не меняется ровным счетом ничего? И почему мало кто заботится о том, чтобы дать правильное воспитание своим детям, предотвратить их тяжкие возрастные разочарования и уберечь от ошибок, совершенных родителями?

Многие прославленные подвижники начинали путь к святости в детстве, в семье, где получали первые уроки глубокой веры, благочестия, молитвы и любви к людям. «Родившие меня по плоти внушали мне страх Господень; предки мои исповедали Христа пред судиею: я родственник мученикам» – сообщал о себе преподобный Ефрем Сирин. Мать священномученика Климента Анкирского растила его в годы гонений, готовила к испытаниям и умерла со словами «целую мученика, который отдаст свою жизнь за Христа». Святитель Григорий Богослов восхищался своей матерью: блаженная Нонна вымолила «младенца мужеского пола», воспитывала его согласно христианским обычаям, желая посвятить Богу, что и сбылось. Церковь почитает в числе преподобных матерей: святителя Василия Великого – Емилию, Иоанна Златоуста – Анфусу, великомученика Пантелеимона – Еввулу, блаженного Августина – Монику.

Иногда отцы и матери, вырастив детей, поселялись в монастыре, как родители преподобного Сергия Радонежского. Мать преподобного Серафима Саровского лечила своего ребенка, обращаясь не к докторам, а к иконам, а на монашество благословила медным крестом, который он не снимал до самой смерти. Нежно заботился о кроткой и тихой своей родительнице святитель Филарет Московский; восхищались своими матерями Оптинский старец Нектарий, преподобный Варнава Гефсиманский.

Мать упомянутого выше переводчика и писателя Н.М. Любимова, аристократка по происхождению, в самом разгаре террора второй половины тридцатых годов, услышав сообщения о новых арестах и посадках, после долгого раздумья вдруг посветлела: «Нет, есть путь и в этой жизни, но только один: ничего не пожалеть ради страждущих близких. Помнишь, как в Евангелии сказано? Больши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». И сказала она это своему сыну, своему единственному ребенку, которого бесконечно любила – однако не внушала прятаться, скрывать свою веру, избегать преследуемых властью, сидеть в углу тише воды, ниже травы, в отличие от многих других, кто скрывал свою веру даже от детей, чтобы они без помех получили образование и возможное земное преуспеяние. В своих воспоминаниях Николай Михайлович благодарил – прежде всех мать, а затем всех родных по крови и духу, всех, кто обогащал его знаниями, возвышал душу, протягивал руку помощи, подавал пример доброт о любия.

Художник К. Коровин рос в атмосфере вольномыслия : гости отца, студенты Московского университета, своими спорами о Боге, конституции, тирании заражали ребенка «странным беспокойством»; зато в доме бабушки было совсем другое настроение: никто не кричал, не чертыхался, не бил рюмки с вином; гости были приветливы, говорили тихо, повсюду чисто, прибрано, перед сном мальчик вместе с бабушкой молился, стоя на коленях в постели.

Ясность, простота и бесконечная сострадательная любовь бабушки Акулины Ивановны озарила детство А.М. Горького (1868 – 1936); надо полагать, сияние образа совестливой, верующей и потому, несмотря на обстоятельства жизни, счастливой русской старухи, воспрепятствовало ему сделаться окончательным безбожником.