Моника Пиньотти

Когда мой отец выздоровел в достаточной для поездки степени, мы отвезли его домой в Мичиган, где я осталась на недельку. Я все еще чувствовала, что должна вернуться в саентологию и попытаться там решить свои проблемы, поэтому 1-го августа я была в Лос-Анджелесе. После моего трехнедельного отсутствия мои дела в организации пошли хуже. Между мной и моей начальницой, Тиной, никогда не ладились отношения. Вскоре после моего возвращения мы сильно поругались, и я ушла с поста директора процессинга, отказываясь работать с ней. Я не помню, из-за чего мы поругались, думаю это было из-за того, что она не передавала мне сообщение от матери несколько часов. Командующий офицер, Гарри Эпштейн и этик-офицер пытались вернуть меня на пост, но я отказалась, заявив, что готова выполнять любую другую работу, но только не с Тиной. Я вызвалась добровольцем на просмотр папок и они согласились, по крайней мере, временно. Не думаю, что кто-нибудь в Лос-Анджелесе знал, что со мной делать. Если бы я совершила подобное на Флаге, меня немедленно бы отправили в ОПР, но здесь люди благоговели передо мной, потому что я была на Флаге, и кроме того, тогда в Лос-Анджелесе не было ОПР.

Я была в неопределенности. Я приходила каждый день и просматривала папки с утра и до вечера. Меня не наказали, поэтому у меня было столько же свободного времени, как и прежде. Однажды у меня была свободна вторая половина дня и я пошла прогуляться по Голливудскому бульвару. Внезапно что-то в моем сознании изменилось и я подумала: «Что я здесь делаю? Это не то, чего я ожидала, когда вступала в МО. На самом деле, я несчастна здесь и не могу продолжать так дальше. Я должна что-то сделать со своей ситуацией».

Здесь и сейчас я приняла следующее решение: я даю ситуации две недели. Если через две недели мои дела не улучшатся, я сделаю одно из двух: либо пойду и поговорю с кем-нибудь в организации, раскроюсь и признаюсь во всех своих мыслях и чувствах, либо уйду, не говоря никому о том, что собираюсь сделать. То, что я позволила себе иметь такие мысли, было очень важно. Это показало, что из-за своего отсутствия и длительного пребывания дома я начала освобождаться от контроля разума, под которым находилась столько лет. Человек, находящийся под таким контролем, никогда не позволит себе иметь критические мысли, не пропустив их через цензуру. Меня научили, что критические мысли означают нераскрытые проступки, но каким-то образом я осознала, что мои мысли были справедливы, а я невиновна.

Я возвратилась к работе на следующий день, сохраняя принятое решение в тайне от всех. С этим я должна была разобраться самостоятельно. Две недели прошли и ничего не случилось. Я продолжала приходить каждый день и просматривать папки. Я почти ни с кем не общалась, и до пятницы 20-го августа 1976-го года меня никто не беспокоил. В тот день Гарри Эпштейн решил со мной поговорить. Он очень злился, что я оставила свой пост и сказал, что я должна забыть весь этот бред и вернуться. Он с сарказмом обвинил меня в том, что я считаю себя выше всех, потому что была на Флаге с Квентином. Эпштейн отправил меня к этик-офицеру, который оказался добрее. Он пытался убедить меня вернуться на свой пост, но я все также отказывалась. Он сказал, что если я не вернусь, он будет вынужден созвать по моему делу комитет по уликам. Я знала, что скоро должна буду действовать.

В субботу утром я как обычно просматривала папки. Некоторые из людей, с которыми я работала, сплетничали о девушке, по имени Пандора Купер, которая была одитором и кейс-супервайзером в организации в Вашингтоне. Шел слух, что она хотела уйти, а ей не позволили. Ее заперли в комнате против ее воли и заставили получать одитинг. Она притворилась, что согласна с этим и затем сказала тем, кто ее захватил, что одитинг ей очень помог, и она передумала уходить. Как только она убедила их, что хочет остаться, они выпустили ее из комнаты, после чего она покинула организацию и так и не вернулась. Я поняла, что случившееся с Пандорой, легко может случиться со мной и решила действовать быстро.

Пока я была директором процессинга и получала премии я накопила около двухсот долларов. Когда я оставила эту должность, я больше не получала премий, которые полагались директору, только жалованье МО, 10 долларов в неделю, так что вскоре мои 200 долларов были бы истрачены, и у меня не было бы возможности куда-то поехать, а от квартиры пришлось бы отказаться. Я пришла к выводу, что если я хочу покинуть МО, это должно быть сегодня, до созыва комитета по уликам.

Случилось так, что у меня была свободна вторая половина дня, что дало мне идеальную возможность уйти, ведь я хотела, чтобы меня хватились не раньше, чем на следующий день. Но я все еще не приняла окончательного решения. Я сходила поплавать, приняла душ, и надела новое платье, которое мама прислала мне. Затем я оправилась к платному телефонному автомату, узнать, есть ли рейсы из Лос-Анджелеса, но все места были забронированы. Тогда я пошла на автобусную остановку посмотреть когда следующий автобус в Мичиган. Автобус был на шесть вечера и билет стоил 125 долларов, что я могла себе позволить. Было половина третьего. Я вернулась в свою квартиру и встретила там одного из своих соседей. Я постаралась вести себя как обычно. Он вышел купить газету, и я начала собирать свои вещи. Вскоре он вернулся и я поспешно спрятала все, что упаковала. Я сказала ему, что только что ходила плавать и вода великолепная, надясь, что он пойдет искупаться. К счастью, он так и сделал, и я снова осталась одна.

Теперь ничто не могло помешать мне уйти кроме тех барьеров, которыми я сама себя окружила. На протяжении целой вечности, хотя на самом деле, возможно, не прошло и пяти минут, я лихорадочно пыталась принять окончательное решение; я знала, что должна буду его принять. Я хотела уйти, но боялась. Я знала, что это будет мой единственный шанс. Если я не сделаю это сегодня, такой возможности может не подвернуться еще долгое время. Тем не менее, я все еще колебалась, уйти или остаться и чувствовала себя так, будто принимала самое важное и самое тяжелое решение в своей жизни. Наконец, я собрала свои вещи в маленькую ручную сумку. Я продолжала говорить себе, что несчастна, и что мои дела не пойдут лучше, но все еще не была уверена.

Затем внезапно мне стало ясно, что принятие решения об уходе никогда не бывает легким, и если я буду ждать чего-то подобного, я не уйду никогда. Я решилась. Взяв свои вещи, я вышла из квартиры. Конечно, нельзя было взять с собой все, ведь я могла встретиться с кем-нибудь знакомым на пути к остановке, и было бы непросто объяснить чемоданы. Я только взяла маленькую сумочку, пакет и ридикюль. Я даже сочинила историю, чтобы объяснить зачем мне нужны эти сумки, если натолкнусь на кого-нибудь на улице, но, к счастью, она мне не пригодилась. Меня пугала мысль наткнуться на нескольких человек сразу, и еще я боялась, что меня остановят и запрут против моей воли.

Как только я оказалась на автобусной остановке в Голливуде, которая находилась в десяти минутах ходьбы от моей квартиры, я купила билет в Мичиган. Затем я позвонила маме и сказала, что еду домой. Она была вне себя от радости и поддержала меня в моем решении уйти. Она сказала: «Я всегда знала, что ты свободная душа».

В пять часов мой автобус отъехал из Голливуда в Лос-Анджелес, где я должна была сделать пересадку. У меня раскалывалась голова, и я все еще беспокоилась, что меня найдут. Это прекратилось лишь когда мой автобус наконец выехал из Лос-Анджелеса, и только тогда я смогла расслабиться, почувствовав самое сильное облегчение за всю жизнь. Я чувстовала себя так, словно с меня сняли огромную тяжесть, и я наконец стала свободна.

Я начинаю новую жизнь

На протяжении девяти месяцев я никуда не выходила из дома, пытаясь найти какой-то смысл в том, что я пережила, и приспособиться к новой жизни. Через неделю после своего ухода я начала записывать мысли о том, что со мной произошло, в дневник, который сохранился до сих пор. Я была в растерянности. Несколько месяцев я виделась только со своими родителями и ощущала уединение.

Через шесть месяцев после ухода я предприняла попытку в своем журнале проанализировать эту группу, и посмотреть, смогу ли я разобраться что с ней не в порядке. Я написала: «Есть что-то очень неправильное в том, как руководят этой организацией, что-то фундаментальное, на что я пока не могу указать». В этот момент я была еще не готова винить ЛРХ в такой ситуации и ничего не знала о контроле разума. Однако, одно наблюдение, которое я сделала, которое, по моему мнению, было для меня бесценным озарением: о людях мало или совсем не заботятся. На людей смотрят с точки зрения пользы для коллектива.