Страница 11 из 21
С Божьей точки зрения, «любящим Бога все содействует ко благу» (Рим 8:28). Все тут, все цело, ничто не потеряно: «Я возвещаю ваше спасение. Вот, Я творю все новое. Вот, Я совершаю невозможное. Я восстанавливаю года, съеденные саранчой и червями. Я возвращаю все, что вы растеряли, ковыляя на своих костылях. Я воссоздаю симфонии и оперы, не проникшие в ваши глухие уши, и снежные горы, которых не видели ваши слепые очи, и свободу, растранжиренную вами, и самое ваше "я", утраченное через неправду, и восстановлю благо, которого вас лишили ваши дурацкие просчеты, и приведу вас к Любви, о которой говорила всякая любовь, к красоте и радости, которых вы искали по улицам, о которых плакали в подушку»[73].
Сейчас мы этого еще не видим, наша жизнь раздроблена, не закончена; но верить мы в это можем, потому что верим Богу. Если смотреть на нас из вечности, мы прекрасны. Мы из вечности не смотрим, а Бог — смотрит; мы же вправе верить из вечности. Поскольку время включается в вечность, оттуда оно выглядит иначе; все прошлое — рай для спасенных, ад для погибших[74].
Время поглощается вечностью, она — пятое измерение. Линия включает в себя точки, плоскость —линии, объемное тело — плоскость, время — объемные тела. Пятое измерение включает в себя четвертое, как в четвертое входит третье.
Это не только удовлетворяет любопытство ума, но и помогает в частной, конкретной жизни. Благодаря этому вечность интересна, а не скучна. Стены дома довольно однообразны, если видеть в них плоскости. А вот если двухмерная стена — часть трехмерного обиталища, она оживает. И дом оживает, если он — часть четырехмерной жизни. Четырехмерная же наша жизнь — стена пятимерного дома на небе.
И еще один насущный смысл: включая время, вечность включает и будущее с его новизной и прошлое с его надежностью. Вот почему к ней ведут две разные дороги; вот почему мы ощущаем ее как «красоту древнюю и новую».
Кроме того, теперь мы поймем, почему она удовлетворяет две разные потребности сердца. Она не скучна, ибо не мертва, не отвлеченна, не статична. Ее по определению нельзя познать; определение же ее — время со всеми своими событиями, а их надо прожить, пережить. С другой стороны, она прочна и надежна, она не выскользнет из рук, ее не упустишь, ибо она есть, а не «будет», в неотменимом замысле Божьем. Она подобна состоянию христианина, который уже искуплен — и жаждет искупления, получил надежнейшую гарантию — и пребывает в «страхе и трепете», «совершает свое спасение» — и знает, что «Бог производит в нем и хотение и действие» (Флп 2:12-13). Она подобна этому, ибо только она и порождает такую странность.
Поскольку вечность включает и прошлое, и будущее, становится ясно, почему, испытывая радость, мы как бы застываем вне времени и несемся к самому краю времен. В пределе это одно и то же, временные образы вечности смыкаются. «...Чем быстрее мы движемся, тем ближе к тому, чтобы находиться в двух местах сразу (...), если же двигаться все быстрее, мы в конце концов окажемся и впрямь во всех местах (...). Вот это и есть предел всех предметов — они так быстры, что обретают покой; так предметны, что их нельзя назвать предметами»[75].
Теперь станет понятней вездесущие Божье: оно не статично, а динамично, подобно скорее энергии, чем пространству. В физическом мире нельзя превысить скорость света. Бог ее превышает. Он всюду, ибо Дух движется с бесконечной скоростью.
Наш человеческий дух тоже так движется. Мысли не нужно времени, чтобы перелететь от разума к разуму. Чем духовнее действие, тем оно быстрее. Когда псалмопевец призывает всех славить Бога, это не благочестивые чувствования, а безупречная метафизика. Хвала вездесуща, она — всюду.
Дух действует так быстро, что время останавливается. Время, но не само действие. Именно время и замедляло его. Чтобы двигаться быстрее быстрого, надо выйти из времени.
Быть может, западное линейное представление о времени не противоречит восточному циклическому, если концы линии упираются в вечность. Запад прав, время — линия, оно идет в одном направлении, от прошлого к будущему, от рождения к смерти, от сотворения мира к концу света, от абсолютного начала к абсолютному концу. Но и начало, и конец — это Бог, назвавший Себя альфой и омегой (Откр 22:13). Для Него вся линия — круг, ибо Он сводит ее концы.
Время течет из Божьего сердца по артериям прошлого и возвращается в Него по венам будущего. История — сверхприродная система кровообращения. Наши сердца, созданные по образу Божьего, тоже выходят из времени. Все остальное в нас — тут, во времени, сердца же хотят «водвориться у Господа» (2 Кор 5:8) и тянут нас за собой.
Другая метафора: мы — деревья, пустившие корни в скалу вечности, тогда как видимое в нас — ствол нашего «я», ветви свойств, листья поступков — колышется под ветром времени. Нам мало здешнего, природного, мы ищем в другом вечности, как искал Адам жену, равную себе (см. Быт 2:18-25). В друге или жене нам нужна вечность, под стать вечности в нас. «Бездна бездну призывает» (Пс 41:7).
Мы находим ее в людях, но источник найдем лишь в Боге. Образы Божьи ведут нас к Образцу. Потому и «беспокойно сердце наше», пока в Нем «не успокоится». Потому и «приходит время, когда спросишь даже о Шекспире, даже о Бетховене — "и это все?"»[76].
Исконная вечность, в Боге, а не только производная, в человеке, нужна нам и потому, что мы, отдельные люди, — действительно, «род людской», единый, как дерево, тело или семья. Род этот одинок, если с ним нет Возлюбленного. Если Бога нет, мы превзойдем личный эгоизм в эгоизме нации, больше ни в чем.
Все это — первая часть ответа на вопрос, почему на небе нескучно. Осталось еще пять, но они короче и проще.
Второй ответ: вечность — не отсутствие перемен, ибо «отсутствие перемен» и значит, что время идет, а ничего не меняется. Она — как Ривендел у Толкина: «Время не идет здесь, оно просто есть»[77]. Вечность — не миллион лет, и не триллион триллионов, и не бесконечно длинная линия, а точка.
Третий ответ — о том, почему неверно «лучше ехать, надеясь, чем прибыть на место». Так можно сказать только тогда, когда цель для тебя статична и абстрактна, а не динамична и конкретна. Абстрактно же, отвлеченно время, а не вечность, как абстрактна поверхность, сторона конкретного предмета или абсолютный предмет вне конкретного, временного события. У Льюиса есть беседа растерянного призрака из преисподней и духа с небес, объясняющего тому конкретность вечности:
«— Пойди со мной. Поначалу будет больно. Истина причиняет боль всему, что призрачно. Но потом у тебя окрепнут ноги. Идем?
— Занятное предложение... Обдумаю, обдумаю... Конечно, без гарантий рискованно... Я бы хотел удостовериться, что там, у вас, я могу быть полезен... могу развернуть данные мне Богом дары... что там возможно свободное исследование, царит, я бы сказал, духовная жизнь...
— Нет, — сказал Дух, — ничего этого я тебе не обещаю. Ты не принесешь пользы, не развернешь дарований — ты получишь прощение. И свободное исследование там не нужно — я веду не в страну вопросов, а в страну ответов, и ты увидишь Бога.
— Прекрасно, прекрасно, но ведь это метафоры! Для меня окончательных ответов нет. Ум обязан свободно исследовать, как же иначе? Движение — все, конечная цель...
— Если бы это было правдой, никто и не стремился бы к цели.
— Нет, согласись, в самой идее законченности есть что-то ужасное. Умственный застой губит душу.
— Тебе так кажется, потому что до сих пор ты касался истины только разумом. Я поведу тебя туда, где ты усладишься ею, как медом, познаешь ее, как невесту, утолишь жажду»[78].
Четвертый ответ, с этим связанный, различает два действия воли: стремиться к отсутствующему благу и радоваться благу наличествующему[79]. Второе ровно так же активно, как и первое. Достигнув неба, воля не успокаивается в скуке; не занимается она и пустым делом. Она радуется. Созерцание по традиции выражается в образе игры; Премудрость играет пред лицом Божьим (Прем 24:15). Работа — река, текущая к морю; отдых — море в штиль; игра — море в непогоду или иначе, река, текущая вспять. Работа — наполнение пустого ведра; отдых — полное ведро; игра — водомет.