Неугасимая лампада

По ней судя, должно, и в цари выбран. Прямой Петр Великий. – А его и звать Петром, – кажут уренские фронтовики. Смеются. Приспел и в енотовой шубе. – Этот царь? – указывает на Петра. – Он. – Здравия желаем, ваше уренское величество, – смеется. Повели всех к Уреням. Царя с Нафанаилом впереди и штыки на них наставлены, старцы сзади кучей. Однако, никого не бьют, только лают. Царь за весь путь ни одного слова не вымолвил. Всегда молчалив был мужик, а тут как окаменел. Только когда его на крыльцо правленское возводили, оглянулся и в пояс Уреням поклонился. – Да будет воля Твоя, о Господи! После взятия Уреней красной армией началась обычная расправа. Кроме царя, Нафанаила и начетчиков, забрали около пятидесяти зажиточных крестьян, мельника, торговца Селиверстова, а также и попа с учителем. Всех в ту же ночь погнали пешком в Кострому, дав, правда, проститься с родными. Отряд остался в селе. Начался такой грабеж, что уренчане с умилением вспоминали о Фролке. – Тот хоть жито забирал, но на прокорм оставлял, а скотинки хватил самую малость. Эти же… Село было обязано не только выполнить продналог и все поставки за просроченное время, исчисленные в непомерно высоких цифрах, но внести пеню и уплатить контрибуцию деньгами. Для гарантии уплаты взяли заложников. Жены арестованных, ошалев от страха, вытаскивали заветные кубышки и вытряхивали их в полы красноармейских шинелей.

Красноармейцы, участвовавшие в "Уренском походе", так разжились, что цена золота и "романовских" на костромском базаре пала чуть не на половину. Зерно выкачали дочиста, угнали большую часть скотины. Подвод нехватало даже в богатых лошадьми Уренях. Созвали возчиков из соседних сел. Картошку тоже забрали и, как водится в социалистическом хозяйстве, свалили на правленском дворе в огромный ворох и поморозили. Но всё же увезли к весне: голодные горожане всё сожрут, еще в очередях за нее драться будут. Тащили и по мелочи. Зайдет красноармеец в избу, увидит хорошие хозяйские сапоги иль валенки: – Дай-ка примерить! И кончено. Всегда по ноге приходились. Шитые шелками ручники из-под образов, как правило, шли "на оборону". Впрочем, существовала своя воровская этика: красноармеец, живущий на постое, в своей избе не крал и даже защищал хозяйское добро от налетов, если баба прикармливала жирно. – Разжирели, аспиды, как боровы к Пасхе, – говорил Нилыч, но сам он этого уже не видел, так как был взят в первую очередь и пошел с царем и старцами в Кострому. Всего в первую очередь было взято человек тридцать: сам царь, писарь, все старцы с Нафанаилом, православный священник, дьячок, начальники уренского ополчения, Нилыч с подручными, мельник, из мужиков – кто побогаче. Эти пошли в первую голову, а через недельку за ними последовало столько же заложников.

Брали и после, но уже по мелочи – двух, трех, пятерых. В костромском остроге, переименованном уже в трудовой исправительный дом и украшенном огромным плакатом с надписью: "Советская власть не карает, но исправляет", в те времена еще царила хаотическая "вольность". Большинство камер днем не запиралось, передачи принимались в любое время и почти без проверки, в одиночках сидело по 8-10 человек, да иначе и невозможно было бы вместить в тюрьму толпу, в десять раз превышающую ее нормальную вместимость. Заключенные спали даже в коридорах. Чека еще оформляла себя и вырабатывала свой костяк. Действовали "суды народной совести", военно-революционный трибунал, железнодорожный трибунал, и на ее долю оставалось немногое, главным образом добивание остатков офицерства и вылавливание "недорезанных". Расстреливали, но не особенно рьяно. Кострома была в этом отношении "тихим" городом. Делалось это просто, часто даже без приговора: возьмут человека ночью "с вешшами" – и поминай, как звали. Запевалами были матросы. Они составляли ядро трибуналов, верховодили в "народном", послабее, но всё же значили многое в Чека. Их сплоченная кучка в 80-100 человек держала в руках и город и губернию. К матросам и попали уренчане. Встречать их сбежалась чуть ли не вся "братва". Гоготали. – Смирррно! Равнение направо! Его уренскому в личеству салют! – Который же самый царь? – Не видишь, что ли? Какой всех выше…

– Прямо Петр Великий из кунсткамеры! – Вершка на два повыше будет. – Здравия желаем, ваше императорское величество! Становились во фронт и отдавали честь, глумливо выворачивая растопыренные пятерни, кланялись в пояс, прижавши руки к животу. Петр Алексеевич прошел мимо них, словно их и не было. Входя в ворота, окрестился двуперство и, назад обернувшись, поклонился. Это он с волей прощался. В тюрьме повторилось почти то же. Сбежались из всех открытых камер. Коридор до того забили, что конвойные штыки наставили и даже для острастки в потолок раза два хлопнули. Мужички, за несдачу продналога взятые, помалкивали, лишь любопытствовали царя увидеть, слух-то об Уренском царстве по всей губернии прошел, ну, а жульё, то почище матросов глумилось. Им тюрьма "родной дом", дело привычное. Когда принимали по списку и в книгу записывали о годах и происхождении, Петр Алексеевич ответил: – Крестьянин. – А как же царем стал? – И из крестьянства царю быть возможно… Разместили по камерам. Царя со старцами в одиночку загнали и заперли. С ними попал и Нилыч. – Тесно было, это верно, – рассказывал он, – днем-то ничего еще, сидим себе по стеночкам на мешках, а вот спать трудновато. Ложились на бочки, поплотней друг к дружке и аккурат на всю камеру. Ночью, если кому повернуться, бок затечет или по своим надобностям встать, так буди всех. Вставайте и сызнова ложитесь.

Всё же в Костроме нам жилось сходственно: бабы приезжали, хлеба, пирожков привозили; не голодовали, слава Богу. Шпана тоже не озорничала. Боялись нас. Уренчане-то народ дружный и к ручному действию привычный: о масленую всегда концы на кулачки сходились и в буднее время случалось. Поди, подступись! Сунулись спервоначалу, да и отстали. На допросы водили и в одиночку и группами. Дознаваться особенно было нечего. Дело ясное – контрреволюционное восстание. Уренчане сами не запирались. Зачем врать? Что было, то было. Только над одним вопросом пришлось потрудиться следственной комиссии. – Кто зачинщик? Кто подстрекал царя избирать и советским распоряжениям противиться? – Мир порешил, – слышался всегда один и тот же ответ. Этот всеобъемлющий и вместе с тем не ощутимый реально "мир" был вполне понятен матросне, самой состоявшей из крестьян, но совершенно не уясним полуинтеллигентным горожанам, оформлявшим следствие. Им "зачинщики" были необходимы. А зачинщиков не было. В среде самих судей, они же следователи, возник раскол, и для разрешения его был вызван следователь по особо важным делам с самой Лубянки. Вот как рассказывал о нём Нилыч: – Обходительный был этот чиновник, вежественный. Не рыготал, как флотские. Волосы на нём долгие, как у дьячка, были, сам худощавый, всё покашливал и в баночку плевал да крышечкой завертывал, больной, видно.

Позвал нас всех, на лавочки рассадил, а царя на стульчик. – Здравствуйте, – говорит, – граждане, я вот из Москвы приехал поговорить с вами, потому что очень ваше дело интересное… Мы молчим, а он дальше объясняет, как царя сбросили и народную власть поставили,– а вы, говорит, сами и есть народ, а против народа идете. А мы отвечаем: – Нет, господин-товарищ, не так. Наш царь – самая народная власть и есть, он от народа поставлен. – Ну, – говорит, – хорошо, ваш царь истинно от народа, а Николай царь от кого? Вы его и не видели. – И он от народа, через дедов наших, а что мы, в болотах сидючи, его не видели, в том удивления никакого нет. Другие видели. – Так он, – говорит, – царь Николай вас казнил, угнетал и налогами разорял… – Ничего такого мы от него не видели… Может, где в другой местности, а у нас, в Уренях, о казнях не слыхивали, а ежели и порол кого урядник, то по нашему мирскому соизволению… Насчет же налогов ты, барин, полегче. Мы их без царя-то на горбу своем узнали! Он тогда к Петру Алексеевичу. – Вы от какой корысти в царство вступили? – Не по корысти, – ответствует тот, – а по мирскому решению. Послужить народу всяк повинен. От той службы отказу нет. – Так вы не служили, а царствовали, правили и подать на себя собирали. – Правильно ваше слово – царствовал, а только на царстве служил, закон исполнял и закона от прочих требовал.