Неугасимая лампада

Слабая у меня память на лица. В лагерях встречались? – В лагерях… в этих, итальянских. И в других тоже… – снова бледный огонек спички у самого лица. На нем, на простом, обыкновенном, какие каждый день видишь – улыбка. – Опять не признали? – Нет… извините. – Оно и понятно. Это я сам как-то не додумался. Я-то на вас не один раз смотрел, а вы на меня, пожалуй, ни разу… Вы ведь в театре играли "там". Много разных профессий было у меня в ломаной, ухабистой советской жизни, и сцена не раз выручала. – Где "там"? – Что же, опять не догадываетесь? Да на Соловках на тех же. Я и в одной партии с вами тогда прибыл, а выехал оттуда пораньше. Вы еще оставались. В ИРО-вских лагерях, да и в самой стране советов трудно встретить русского человека, не побывавшего в концлагере или тюрьме, но еще труднее встретить там, а здесь и подавно, своего "годка-первопризывника"… Мало таких осталось. – Так вы еще Ногтева помните? – невольно оживляюсь я. – А как же. И его, и Эйхманса, и Баринова, и Райву, что за бабниками гонялся. Всех. Тех лет не забудешь. Рассказывать о них не люблю, а вот с вами поговорить есть охота. Вспомнить совместное. Это дело другое. – Вы где же работали там? – Сначала в лесу, конечно, а потом в мехмастерской по специальности. Металлист я, слесарь из Луганска. С Ворошиловым на одном заводе служил, с ним же и на фронт пошел. В Первой Конной я был всю войну.

Буденный мне самолично орден нацеплял. – И на Соловки угораздили с орденом? – От вас даже слышать смешно. Мало ли с орденами там было? Не таких, как я, а повыше малость. – Верно, что так. Но на что же вас зацепили? – Это рассказ долгий. Но коли время имеете, расскажу. – До заутрени буду здесь сидеть. Часа два, а то и больше. – Ну, и я тоже. Расскажу. Извольте. Мой сосед извлек из кармана горсть окурков, вытряс из них табак, свернул флотскую. Помолчал, как полагается. – Слесарь я. Металлист. На заводе в Луганске с 13 лет работал. А в революцию мне как раз девятнадцатый пошел… Однако, сам я казачьих кровей… – Как же вы из казаков в рабочее, пролетарское звание переключились? Такие переходы очень редки. – Могу рассказать вам это дело. Случай мой действительно редкий в казачестве. Так это было. Когда еще первая революция пошла в 1905 году, батьку моего на усмирение мобилизовали, хотя он уже действительную отслужил и во второй очереди состоял. Попал он в Харьков и там охрану какого-то банка нес. Наскочили на тот банк грабители, аккурат когда батька на посту стоял, ну и бомбой его разорвало… а нас у матери пятеро, я старшеньким был. Забрала она нас всех и к станичному атаману пошла – насчет вспомоществования просить. Я это, как сейчас помню. Ревет мать ревмя, а атаман ей разъясняет: "Не выть ты должна, а гордиться.

Муж твой на своем казачьем посту жизни решился, честь и славу казачью соблюдая. Насчет же вспомоществования – положение общее. Что полагается, получишь. Особого же по своему многосемейному положению не жди. Такого закона нет. Однако, я тебе присоветую в тот банк, где он голову сложил, казну его охраняя, написать. Должны помочь по человечеству. Денег у них невпроворот. Писарь тебе напишет". Конечно, написали. На другой месяц вызывают опять мать к атаману, и я с ней побежал. Доходим до писаря. Самого-то атамана не было. Вынимает писарь из ящика десять рублей и подает матери. – Вот, – говорит, – тебе банк прислал на твою вдовью справу. Десять рублев!.. Может обувку какую ребятишкам укупишь… Вот она, жизни казачьей цена! Так нас, значит, господа банкиры определяют… Запало мне тогда в сердце это самое слово – банкиры. Кто они такие, я, конечно, по юности своей, понимать не мог, а так мне разумелось, что через них папаня жизни решился и все наши бедствия пошли. А бедствовать пришлось. Вы, конечно, нашей казачьей жизни не знаете, а только скажу вам, что в станице женщине одной, особливо многодетной, прожить невозможно. Ну, и пошло всё прахом. Коня папаниного продали… потом волов обе пары… За конем очень я тогда тосковал. Вороной был, во лбу белая отметина. Вспомню его и сейчас про банкиров вспоминаю…

Когда продавать нечего стало, мать сестренку постарше в город в услужение отдала, а меня писарь в Луганск отвез и на завод определил. "Учись, – говорит, – ремеслу. Слава наша казачья, а жизнь – собачья!". Ну, на заводе, конечно, тоже салом не кормили. Однако, жил до самой революции вполне обыкновенно. С революцией другая полоса пошла. Когда стали на собраниях программы там и партии объяснять, тут я и узнал, кто они есть – банкиры, ну и, конечно, практический вывод сделал: пошел в Красную армию. – Тут и в Первую Конную попали? – Угадали. Аккурат сам Ворошилов меня и записывал. В ней и душу свою отвел, злобу свою на банкиров реализировал. – Ну, это дело обычное. Нового мне не расскажете. А на Соловки-то как же вас всё-таки загребли? – Случай такой вышел. Из-за инвалидов. Я, как демобилизовался, обратно на свой завод поступил. Однако, к станку не стал, а в фабзавком комитетчиком определился. Орденоносцев тогда мало было. Почет! Я, хотя и ранен два раза, но всё в целости, а по городу инвалиды ходят безрукие, два безногих, один припадочный, контуженный. Голодные, конечно. Пенсион им какой советская власть давала? Поменьше банкировой десятки. Ну, и промышляла братва своими качествами: по учреждениям ходят, собирают… Надо правду сказать: безобразничали тоже много… Зайдут к директору какому, сейчас припадочный симулировать начинает, со стола у него всё сшибет, орет, по полу катается…

бывало, что и безногий костылями кого по кумполу хватит… Это всё верно. Бывало. Жалобы на них пошли… Смотрим – не стало инвалидов. Определи их, что ли, куда? По городу, конечно, болтают. Забрали, говорят, в чеку и в расход вывели. У меня же чекист приятелем был. В одном взводе совместно и кадетскую и польскую ломали. Как-то мы с ним выпили, я и спрашиваю: – Куда инвалидов дели? Он смеется: – Не слыхал, что ли? В расход главных бузотеров вывели, а прочих отвезли куда-то… в Сибирь, что ли, или в Караганду… – Как в расход, – говорю, – врешь ты, сукин сын, такого быть не может!.. – Дурак ты, – отвечает, – что с ними делать? Они люди всё равно никудышные, а безобразия от них много… – Так ведь вместях же мы с ними против банкиров и офицеров боролись! – Ну, что ж из того? Боролись. А теперь иная линия. Порядочных, и тех, когда надо, шлепаем, а с такими-то канителиться не будем! Я его в морду – раз! – Выходит, – кричу, – мы от банкиров хуже! Обманная она, советская власть! Конечно, выпимши я был, осмелел. Да еще его раза два хватил… Ну, ясно-понятно, хотя и с орденом и с Буденным лично ручкался, а на Соловки отправили. Там-то у меня и поворот мыслей произошел. – Вот это мне поинтересней будет, а инвалидных историй, вроде вашей, я и сам десяток знаю. Коли есть желание, про поворот ваш расскажите. – "Утешительного попа" знавали? – Как не знать, и сказки его слушал.

– Так вот, от этих сказок и окончательный поворот произошел, а начало ему даже при вашем личном участии получилось. – Причем же я мог быть? Я и не знал вас тогда. – Мало ли что не знали. А помните, пьеса у вас в театре шла… Название ее позабыл. Дело там было на Кавказе, когда еще Шамиля замиряли, при дедах наших. Полковник один, боевой такой, заслуженный, в летах, конечно, на молоденькой барышне оженился. А барышня-то до того с князьком одним любовь крутила… – Ага! "Старый закал" пьеса называлась? – В точности! "Закал". И как это я такое индустриальное слово забыл? Борин полковника играл, а вы – князька, полюбовника ейнова. Черкесочка у вас белая была и кубаночка белого же курпея… – Ишь, как вы всё помните! – засмеялся я. – Вот не думал, когда играл… – Оно так и бывает. Не думаешь, а выходит. Всё обдумаешь – ничего не получается. Так вот. Узнал этот полковник, что промеж них опять любовь зачинается, и не ее стал бить, как это полагалось бы по человечеству, а сам нарочно под чеченские пули пошел, чтобы ее, значит, ослобонить от греха и жизню ей с любовником устроить… – Какое же это отношение к революции имеет? – Обождите. Придем и к революции. От того представления, от конца его, когда полковник этот, уже раненый, другу своему всё объяснял, думка у меня в голове началась про папаню моего и обратно же про банкиров. – Ну, это что-то мне непонятно… – Говорю, обождите.