Няня из Москвы

"Вот, нянь, погоди, выйду я замуж я тебя успокою, не покину, в богадельню не отдам" Это еще когда ей годков двенадцать было, вон когда, рассудительная была какая. "Я тебе сама глазки закрою, похороню тебя честь-честью, как Иван-Царевич серого волка хоронил"

Что уж теперь, честь-честью Свалят куда-нибудь, и лежи с чужими, никто и не придет. И земля тут словно какая-то ненастоящая, не наша. Ни вербочки не видать, ни березки и цветочки не наши, и травка на нашу не похожа, и снежком не укроет на зиму, а все грязь и не потает, бугорочков-могилок не покажет Господи-господи!.. Придешь, бывало, на Фоминой, на Даниловское с Авдотьей Васильевной мы все хаживали, закусить с собой брали яичек крашеных, пирожков с яичками, кваску бутылошного. Весь день проведем, бывало, на могилках, родные у ней там схоронены, маргариточек мы сажали с ней. Че-ремухи, рябинки, бузина-а и вербочки уж, зеленые-зеленые и куриная слепота, и одуванчики желтые, и крапивка молоденькая, к заборчикам на щи зеленые наберем дорогой Весной пахнет, и грачи кричат, гнезда все по березам весело так, и помирать-то не страшно. И крестики родные, и лампадочки где горят тишь такая. А к вечерку как пойдем, у прудов заросли такие Пасха ежели поздняя, соловушки поют! Ну, что ж это такое только!.. И везде народ, родное все, барыня и на пьяненьких не обижаешься, весне-то рады. А тут что уж и говорить. В церкви вон читают, придет день Страшного Суда, все воскреснем и очутишься бо-знать с кем, не в своей стае-то. Там, барыня, неизвестно, как очутишься, а думается так, поживому

Да-а, сама тебе глазки закрою Одна осталась. А в богадельню, правда, идти мне не желалось. Барин меня все в богадельню обрекали, а там тоже не сладко, в какую попадешь, а в иной и наплачешься карактерные старушки тоже бывают, с утра до ночи друг дружку поедом едят, сказывали бывалые, вот и живи из милости. А я уж обыкла сама по себе, на полной воле, захочу, к утрене пойду, захочу самоварчик поставлю, чайку попью с теплым калачиком Ну, так все и расклеилось.

XVI

Да как загостилась-то я у вас, барыня, разговорами занялась, а уж и темно скоро. Да как же так, ночевать вас-то, боюсь, обеспокою? А барин не осердятся? Ну, дай им Господь здоровья. Уж такая голова, народу что кормили, на фабриках. Сорок тыщ?! Подумать страшно. И на всех хватало, каждого-то обдумать надо, на каждого припасти. Меня-то уж им где ж упомнить. Пройдут они, сурьезный-то-сурьезный, а мы так и затрепетаем, как царь прошел. И граф Комаров вот тоже, какой неприступный был, расшитый весь, золотой, чисто икона в ризе, а теперь куколки вон красит. Ну, что ж, если не скучно, доскажу вам.

Сколько-то прошло, барин и узнал, Васенька на войну охотой своей пошел. Катичка и говорит это через нее он, отказала-то ему, и словно приятно ей, глазки так заблестели. А барин все что-то уставать стал, и раздражительный, не дай Бог. Зачем-то его в в Петербург потребовали. Барыня мне шепнула на казенное взаседание его позвали, царя сместить. Министры, говорит, все сгнили, а царь делом не занимается, с монахом с распутным все, все вот и развалилось, барина и позвали дело поправлять. И на дворе стали говорить, монах царицу заколдовал, немцам нас продают. А жили хорошо. Солдаткам от казны паек шел, и на детей выдавали. С нашего двора одна в кондукторши поступила на транвай, видано ли когда! и на заводы баб стали принимать в бонбы пороху насыпали, по три рубли на день получали. А уж рядиться стали!.. прямо все бабы посбесились. Кругом лазареты, писаря, шоферы ну, и пошли крутить. В Кудрине у нас что только к вечеру на "пупке" творилось! А такой бульварчик круглый, "пупком" прозвали. Так и кружатся, как собаки, чистая срамота. Солдатики из лазаретов бегали, горничные, солдатки уж наряд стали посылать, с ружьями, разгонять. Придешь к Авдотье Васильевне, желанной моей, чайку попить дверь в магазин открыта, все и слыхать, какие все стали смелые: про царя говорят слушать страшно. А Головков очень приверженный, хироносец был, и за царя стоял, за закон.

Спориться начнут, а он горячий Авдотья Васильевна так и затрясется вся.

Барин приехал из Петербурга все руки потирал, "скоро, говорит, все перевернется!" Уж ему главное место обещали, докторово. А я, правду сказать, не верила, что хорошо-то будет. Ужли, думаю, и нашему барину власть дадут? И своих-то денег не усчитает, а с казенными и совсем пропадет. А к нам професыр ходил, в очках ничего не видел, и ему высокое место обещали, суды судить. Все, бывало, шутил со мной:

"Ну, няня, Богу за нас молись, всех твоих внуков обеспечим, все у нас по закону будет: и зевать, и чихать, и щи лаптем хлебать!"

И я ему, шуткой тоже:

"Да много законов писать придется, на нужное не хватит, батюшка".

На Катичкины именины представление у нас было, парадные гости были. Из Петербурга князь был, умный такой с лица, только все молчал, а все к нему с уважением. Барыня мне шепнула: "ндравится тебе, вот бы царя такого?" А я еще ей сказала да как же так, царя на всех похож, и страха никакого, ногу на ногу кладет, и Катичка ему глазками все смеется? Им, может, и хотелось царя такого, знакомого, а на царя-то он непохож. Так вот и остались безо всего. А Катичка чужую царицу представляла: вся спина голая, и перья на голове. И бес тот был, морда обсосана, представлять учил. Гляжу все-то он за ней да за ней. А колидор у нас темный. Слышу Катичка бежит. А я за шубы я схоронилась, гляжу, за плечики ухватил и в голую спинку целовать, взасос! А она только ежится. Я тут и не утерпела: "вы что ж, говорю, охальничаете, в хорошем доме?!" Катичка ах! кошкой от меня, а бес на меня, скоком:

"А, говорит, Агафья Матре-новна, насмех так, хорошо мы представляем, ндравится вам?"

Фукнул через губу, все, с бесстыжего чего взять. Уж чем бы все это кончилось, если бы не Господь! А вот.

Дня три прошло, прибежала Катичка, сама не своя: шубка растерзана, в снегу вся, ботик потеряла, и плачет, и хохочет, ничего не понять. А к полночи уж, я с постели, помню, соскочила. На тройках с актерщиками, говорит, каталась и человека задавили, у Трухмальных Ворот, со страху с саней спрыгнула, ботик потеряла, и все. А барин опять чтой-то прихворнул. Звонок в телефон: из участка, барина требуют, в протоколы пишут. За голову схватился, покатил. А мы за Катичку принялись. Она и призналась. Значит, бес ее за заставу повез кататься, в Парки, и задавили человека, а она со страху убежала. Ну, хорошо. Воротился барин, лица нет. Шварк ей ботик и сумочку, и давай пу-ши-ить, никогда не ругался так. Что же оказывается! Троечник показал в участке. Значит, велел бес гнать, что есть духу, а сам Катичку щекотать! Она с испугу-то завизжала, троечник и оглянулся, чего это барин барышню забижает солдат и подвернись тут под лошадей, в голову ему оглоблей, волосья и сорвало с полголовы. Лошади понесли, да городовой под коренника кинулся и повис, а то бы ускакали. Ну, в свистки, дворники набежали, а Катичка испугалась, выскочила, и ботик потеряла, и сумочку. Городовой сказал с гулящих барышнев не взыскиваем, с кавалера взыщем. А в сумочке письмо было с нашим адреском, в участке и разыскали нас. Вот барин горячился!

"За гулящую уж принимают! Я и без того болен, за бок себя схватил, я, кричит, этому слово сказал про беса, не слыхано от него! он известный на всю Москву!.. опять то слово, по женской части, я ему всю морду исполосую!.."

Катичка на коленки "Папочка, ради Бога не страми он знаменитый"

А барин разошелся, глаза не смотрят. Вот, кто он знаменитый! и опять то слово. Со стыда я сгорела. И барыня на него не желаю слов! Барыню пихнул, убежал в кабинет. Какой уж сон, к ранней заблаговестили. Гляжу барина шубы нет. Приезжает в десять часов краше в гроб кладут. Выбежали к нему, а он и показывает перчатку, хорошая, замшевая, как рукавица, рука у него огромная была:

"Нюхай, Катерина!.. первый раз Катичку так, по его похабной роже щелкнул!"

"С ума ты сошел!.. так и взвизгнули, такую знаменитость!.."

Он в них и швырнул перчатку:

"Лижите, дуры! теперь эта перчатка знаменитая!.."

Цельную неделю вздорились. Д я так и подумала: Господь это Катичку уберег, через солдатика. Посмирней она стала, и гад тот от нее отступился, барин-то постращал. Одну беду отвело другая. И тут все беды и пошли, до самого конца.

XVII